Онлайн книга «Проклятый Врач. Том II»
|
Он подошёл вплотную, навис надо мной. От него пахло тем же сладким, приторным запахом жжёного сахара и гнилых груш. Его глаза оказались совсем близко — чёрные, пустые, счастливые. — Не порть мне это, Ким, — прошипел он, и его рука легла на мою левую руку, сжимавшую задвижку. Пальцы были горячими, как утюг. — Не порть мой праздник. Я наконец‑то счастлив. Я наконец‑то чист. Оставь вентиляцию. Пусть все станут чистыми. Пусть все вспомнят, как было на самом деле! Он потянул меня на себя. Каменная рука не выдержала рывка — я выпустил рычаг, и задвижка с лязгом отскочила обратно вверх. Воздух снова с рёвом пошёл в трубы. Я ударил его. Правой, живой рукой. Прямо в идеальный, помолодевший подбородок. Это был жалкий удар — я сидел в кресле, без опоры, без вложенного веса тела. Дмитрий даже не покачнулся. Он просто улыбнулся шире и схватил меня за горло. — Видишь, Ким? — бормотал он, сжимая пальцы. — Ты тоже хочешь этого. Ты устал быть калекой. Ты устал от боли. Вдохни. Просто вдохни. И ты вспомнишь, что твои ноги всегда были здоровыми. Что ты танцевал на выпускном. Что твоя мама пекла лучшие в мире пирожки. Темнота поползла по краям зрения. Хватка была чудовищной. Я дёрнулся, пытаясь дотянуться каменной рукой до его лица, но он держал меня на вытянутой руке, как котёнка. Система перед глазами взвыла: КРИТИЧЕСКОЕ ПАДЕНИЕ КИСЛОРОДА В КРОВИ ВРЕМЯ ДО ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ: 0:00:07… 0:00:06… Тьма уже не просто ползла по краям зрения — она сжимала его, как тиски, оставляя лишь узкую щель, в которой плясало перекошенное от восторга лицо Дмитрия Борисовича. Его пальцы, горячие, словно раскалённые прутья, вдавливались в мою шею. «Пирожки… мама… выпускной…» — его слова дробились в сознании, смешиваясь с хрипом, который я уже не мог удержать. И вдруг сквозь этот хаос пробилась мысль — чёткая, ледяная, спасительная. Пирожки. Света и её пирожки. Эта дрянь не просто стирала память. Она вытаскивала наружу навязчивые, прилипчивые образы, которые крутились у человека в голове последние дни, и вплетала их в ложное прошлое. Значит, эффект держался на инерции восприятия. Значит, он не был абсолютным. Значит, его можно было пробить. Я перестал дёргаться. Перестал пытаться дотянуться до него каменной рукой. Вместо этого я обмяк — совсем, до последней капли сопротивления. Дмитрий Борисович на секунду ослабил хватку, решив, что я сдаюсь. — Ты прав… — прохрипел я, глядя ему прямо в эти чёрные, маслянистые зрачки. — Я устал. Я так устал быть калекой. Пусть всё будет хорошо… Пусть я снова смогу ходить… Его улыбка стала шире, почти счастливой. Он чуть наклонился, будто хотел прошептать мне какую‑то утешительную ложь, которая должна была окончательно добить меня. И в этот миг я ударил. Не кулаком. Не энергией. Я ударил тем, что у меня оставалось, — болью. Той самой, что годами жила во мне, въелась в кости, пропитала каждую клетку. Я сфокусировал её, сжал в тугой, жгучий комок и через прикосновение своей каменной руки послал этот импульс прямо в его запястье, в ту самую точку, где его кожа соприкасалась с моей. Это не был разряд. Это был крик. Беззвучный, но такой громкий, что, казалось, должны были лопнуть стёкла в радиусе километра. Дмитрий Борисович взвыл. Он отлетел назад, будто его швырнуло взрывной волной, и рухнул на пол, хватаясь за почерневшее запястье. Кожа в месте контакта пузырилась, покрывалась коркой, словно её обожгло изнутри. Его лицо исказилось не от эйфории, а от настоящей, животной боли. И в этом искажении на долю секунды проступила его настоящая маска — усталого, циничного, измученного человека, которого я знал годами. |