Книга Одиночка. Том 5, страница 108 – Дмитрий Лим

Ярко-алые всплески, когда его взгляд падал на дочь — это была тревога, почти боль. Грязно-серые тяжёлые волны, когда он смотрел на сына — разочарование, сдерживаемая злость.

И, наконец, когда его внимание, скользнув по детям, останавливалось на мне, нить становилась сложной, пёстрой. Тут было и любопытство, и осторожность, и даже едва уловимая тёплая зелёная искра… одобрения?

Нет, не совсем. Скорее — признание в чужой, но родственной по духу тактике. Он видел во мне не угрозу своим детям, а стороннего игрока, который тоже вынужден лавировать в этом зале, полном хищников.

Его отношение не было статичным — оно металась, как маятник, между желанием оградить своё потомство от любого постороннего и пониманием, что я — наименьшее из зол в этом пространстве.

Внезапно нить сына дёрнулась, стала гуще и острее. Парень что-то сказал отцу, резко жестикулируя в мою сторону. Эльдар Юрьевич повернул голову и посмотрел на меня уже прямо, без намёка на скрытность.

Его охра потускнела, в ней возобладал холодный свинцовый оттенок родительского предостережения. Он медленно, очень чётко покачал головой. Один раз. Это был не вызов, а инструкция. Ясная, недвусмысленная: «Держись подальше». Его нить на миг стала монолитной и простой: цвет запрета.

Я тут же отвёл глаза, демонстративно углубившись в программу. Когда через несколько секунд я снова позволил себе беглый взгляд, картина снова изменилась. Девушка украдкой смотрела на отца, её медовая нить была смята виноватой тревогой. Сын, удовлетворённый, откинулся в кресле, его колючая нить слегка утихла, но не исчезла. А нить Эльдара Юрьевича вернулась к своему прежнему пёстрому состоянию, но теперь в нём явно доминировала усталая охра.

Он прочертил границу. Теперь главным было — не переступать её. Но сама эта граница, её наличие, было ценной информацией. Я мысленно поблагодарил «Нить» за новый уровень. Раньше я видел только связи. Теперь я видел их историю, их динамику и ту тонкую, но прочную ткань семейных драм, что скрывалась за вежливыми масками в партере.

Представление началось не с музыки или танцев, а с того, что тяжёлый бархатный занавес медленно разошёлся, открыв сцену, на которой теперь стоял Игнатий Сергеевич. Он был один, без микрофона, но его низкий, намертво вколачивающий тишину голос долетел до каждого уголка зала.

— Добрый вечер, — начал он, и паутина внимания в зале дрогнула, выстроившись в идеальные лучи, сходящиеся в одной точке. — Мы собрались не только для культурного отдыха. Сегодня — день обновления кровей. В нашем Новгородском союзе появляется новое-старое лицо.

Он сделал ещё одну паузу, настолько густую, что в ней можно было утонуть. Я почувствовал, как из ложи, где сидел старик, отцепилась одна из острых нитей и поползла в мою сторону, как щупальце.

— Сергей Андреевич Громов, — продолжил Игнатий Сергеевич, — был одним из столпов. Охотник А-ранга. Его линия не прервалась. Позвольте представить вам его наследника. Александра Сергеевича.

Игнатий Сергеевич не просто назвал моё имя. Он сделал небольшой, но точный поворот головы, и его взгляд нашёл меня у стены. Палец с отточенным ногтем указал прямо на меня, как шпиль на карте.

— Александр Сергеевич. Выйдите, пожалуйста.

В зале повисла та же густая удушающая пауза. А потом паутина внимания взорвалась. Не просто дрогнула или перестроилась — она разорвалась на сотни острых, ярких, колючих нитей, которые все без исключения впились в меня.