Книга Диверсант. Том 4, страница 60 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Гринь. Твой? Проверь.

Он подполз, вжался в землю и смотрел долго — может, минуту, может, две. Потом отполз назад и сел на корточки. Лицо у него было такое, будто ему только что вернули долг, который он уже похоронил.

— Слава, — сказал он тихо. — А рядом… рядом Алёха, командир.

В этот момент дверь дома открылась, и на крыльцо вышел человек. Невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Он спустился, прошёл под навес и начал орать на дозорных, возвращавшихся с северного конца моста. Орал коротко, зло, и по тому, как те подобрались и как быстро один из них побежал к сараю, я понял, кто это. На посту так орёт только один человек. Обер-фельдфебель Вебер, комендант.

Он подошёл к пленным, наклонился, что-то сказал. Слава поднял голову и слушал. Вебер постоял над ним, потом обернулся к дому и крикнул. Из двери вышел ещё один — солдат в расстёгнутой гимнастёрке. Вебер показал на пленных, и солдат сходил в сарай за верёвкой, поднял первого, поставил на ноги. Слава качнулся, но устоял. Второго подняли под руки и потащили. Обоих завели в дом.

Я лежал и вёл подсчёт врага. Щека прилипла к холодному мху, пальцы ног затекли от неподвижности, а в груди опять присвистнуло — я не заметил, когда перестал дышать ровно.

Четверо на насыпи. Один у пулемёта. Вебер. Солдат в гимнастёрке. Семеро.

Не четверо, как он говорил. Семеро.

Я отполз от гребня и повернулся к Роту, сидевшему между Тарасовым и Сидоровым.

— Ты сказал — четверо.

— Я сказал: Вебер, два караульных, водитель, — ответил он без запинки. — Я не знал, что машина из комендатуры придёт раньше. С ней приходит водитель и конвойный.

Это давало шесть. Я вспомнил дозорного, который только что вернулся с северного конца: шинель до колен в грязи, сапоги мокрые до самого голенища. Такие не с поста возвращаются. Такие возвращаются из леса.

— Один из них пришёл с прочёса, — сказал я. — Твои гуляют по всему участку и стягиваются сюда. К вечеру их тут будет двадцать.

— Возможно, — согласился он.

— А второй пленный?

— Про второго я не знал.

Врал он или нет, было уже неважно. Мы лежали на откосе в двадцати метрах от насыпи, за спиной у нас была тропа с дозорными метками, а под мостом — единственный путь внутрь.

— Фрол, Сидоров — со мной, — сказал я. — Тарасов, держи его здесь и не спускай глаз. Гринь, Язэп — на гребне, смотрите дорогу с юга. Пойдёт машина — свистите.

— А делать что будем? — спросил Сидоров.

— Слушать. Прежде чем лезть, я хочу знать, чего они ждут.

Мы спустились с откоса, перешли ручей вброд — по колено, прижимаясь к ивовым кустам, — и вошли в канаву.

Она была узкой, бетонной, с земляным дном, и вода в ней стояла выше колена, ледяная, пахнущая ржавчиной. От холода дыхание сорвалось сразу, и мне пришлось прижать рукав ко рту и дышать через него, коротко, чтобы не закашлять. Кашель поднимался откуда-то из-под рёбер и упирался в ладонь.

Решётка была там, где обещал Язэп: вваренная в бетонные стенки, старая, ржавая, с четырьмя болтами по углам. Два верхних сидели крепко. Два нижних насквозь проела ржавчина, шляпки крошились под пальцами.

Фрол осмотрел их, примерился, вставил в проушину плоский обломок железа и надавил. Болт скрипнул, качнулся, хрустнул — и в бетонной коробке этот хруст прозвучал так, будто ударили ломом по рельсу. Мы замерли все трое. Вода журчала у колен. Наверху, по насыпи, прошли шаги — размеренные, тяжёлые, кованые — и ушли на север.