Книга Диверсант. Том 4, страница 81 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— А если у ворот всё-таки поднимут тревогу?

— Тогда машину бросаем, уходим через южные дворы и возвращаемся к смолокурне другим ходом. В восемь от Краузе ждут доклад с поста, до девяти — саму машину. Это наше окно.

Тарасов помолчал, разглядывая дорогу на Гродно. Потом убрал нож за пояс.

— Принято. Что с Краузе?

— Перевязать, напоить и держать отдельно от Рота. В кабине руки будут свободны, поэтому с него глаз не спускать. Он нужен у заставы живым и способным говорить.

— А после заставы?

— После заставы посмотрим. Сейчас оба идут с нами: Краузе открывает ворота и показывает правое крыло, Рот проводит нас через комендатуру.

Тарасов кивнул и пошёл к машине. Я остался стоять на дороге. Солнце встало над лесом, и его лучи легли на тела, на машину, на брызги крови на гравии. Я стоял и смотрел на всё это и думал: вот так — каждый раз. Каждый раз — кровь, тела, чужая форма, чужие документы. Каждый раз я надеваю чужую шкуру и иду в логово врага.

Тарасов ушёл к вынесенному дозору — передать по цепочке, что поисковая машина взята и мы идём в Гродно. Тащиться четыре версты до смолокурни ему было незачем: выйти на дозорного, отдать сообщение и вернуться. Ответа я не ждал. Пока связной дойдёт до Зыкова, нас уже будет трясти на дороге к городу.

На всё про всё я дал капитану час.

Мы с Сидоровым остались на дороге с двумя пленными. «Опель» первым делом загнали под сосны, носом к Гродно, чтобы не разворачиваться потом на виду у всей дороги. Солнце поднялось над лесом и начало пригревать; от мокрой ткани потянулся пар, а из канавы потянуло запахом, который ни с чем не спутаешь: кровь, гарь и сырое тепло. Мухи нашли тела раньше нас — над обочиной стоял ровный низкий гул.

Сидоров стаскивал убитых в канаву за ноги и забрасывал лапником и сухой прошлогодней травой. Работал молча, только раз остановился вытереть ладони о штанину и сплюнуть.

Я сел на поваленный ствол берёзы так, чтобы видеть сразу пленных и оба конца дороги.

— Гильзы, — сказал я. — Все, какие найдёшь. Особенно у ельника.

— Немецкие тоже?

— Немецкие оставь. Наши собери.

Он пошёл вдоль обочины, приседая через каждые два шага. Гильзы Тарасова блестели в траве, как рассыпанная мелочь. Все мы не соберём, это я понимал. Но искать здесь будут не следопыты, а комендантский патруль, которому нужен быстрый ответ, лежащий на виду.

Потом взялись за машину.

Кровь в кабине была двух видов: тёмная лужа, натёкшая с сиденья на резиновый коврик, и мелкие злые брызги по внутренней стороне дверцы и нижнему углу стекла. Воду принесли из придорожной ямы в немецкой каске, и Сидоров тёр ветошью, пока стекло не стало просто мутным.

— Не сходит, командир, — сказал он про коврик.

— Переверни его.

Он вытащил коврик, перевернул мокрой стороной вниз и утоптал сапогом. Сойдёт. Часовой у шлагбаума не полезет под ноги водителю.

Хуже было с тентом. Очередь Тарасова оставила ряд дыр по левой стороне, а внутри, у пулемётного гнезда, доски покрылись бурой коркой. Сидоров начал соскабливать её ножом.

— Брось, — сказал я. — Не оттирай.

Он поднял голову:

— Так увидят же.

— Пусть видят. Мы возвращаемся с разрушенного поста, где всю ночь шёл бой. Машина не может приехать оттуда чистой, как из гаража. Чистая машина с пробитым тентом — вот это подозрительно.