Книга Диверсант. Том 4, страница 84 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Сидоров хмыкнул:

— Богатое хозяйство получается.

— Теперь главное. — Я повернулся к машине. — У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

— Вот про него я и хотел спросить.

— Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

— А верёвки?

— Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх — плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент — он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

— Понял задачу?

— Понял, — сказал он.

— Повтори.

— Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Ковальчик, это неплохая легенда.

— Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось — я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

— Одно, — сказал я, вставая. — Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово — он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними — грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

— Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь — они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

— Так лучше?

— Так лучше.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. — В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ-палаткой. Не высовываешься. Если крикну по-русски «Огонь» — бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

— А если не крикнешь?

— Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся:

— Терпеть — это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по-настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль-ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто-то грамотный сразу сложит два и два.

— Гена, заводи, — сказал я. — У нас не два часа. У нас — час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель-Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

— Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.