Книга Пан Станислав. Атаман, страница 111 – Максим Мацель

— Где он?! Где эта тварь французская?! – заревел Репнин.

— Во дворе. С моими батырами, – спокойно ответил Ценден.

В комнате в один миг воцарилась тишина. Сотник остался стоять посреди кабинета в одиночестве, провожая взглядом уносящихся людей.

На протяжении последующих нескольких дней все попытки чего-то добиться от Амира ни к чему не привели. Торговец молчал, а в ответ на угрозы Репнина лишь спокойно улыбался. Шпиона перевели в крепость Святого Дмитрия, где под усиленной охраной готовили к перевозке в Петербург. Туда же поместили и Стаса, тоже под охраной. Никаких свиданий ни с женой, ни с казаками советник не разрешил. На очередном допросе Амир поинтересовался, почему не присутствует Стас.

— Не твоего ума дело, – огрызнулся Репнин.

— Как хотите, господин советник. Если что и скажу, то только ему.

Как ни бился Репнин, а говорить со Стасом в его присутствии Амир также отказался.

— Вот что, Станислав, – обратился к нему Репнин, – вспоминай, как Костюшку когда-то обхаживал в каземате. Так и со шпионом этим действуй. Вечером каждого дня мне подробный доклад и протокол беседы на стол.

— Сам с ним беседуй, Михайло Иванович.

— Ты что, шляхтич? Забыл, кому служишь?

— России служу.

— То-то же.

— Потому и не буду, что служу честно, а ты меня в клетку посадил. Хотя и шпион общими силами схвачен.

— Потому как сбежишь, если выпущу.

— Куда мне бежать?

— А кто тебя знает? Дон большой. Есть где схорониться, и охотников немало сыщется помочь тебе. Чего-чего, а друг за дружку казаки держаться умеют. Даже в молитве поют не «помилуй мя», а «помилуй нас». А ты, Станислав, хоть по виду пока и пан, а по духу уже чистый казак. Да ты и всегда им был. Я не про шляхту, Станислав. Ты изгой. А кто такие казаки? Те же изгои, беглые, от рода своего оторванные. Они еще от опричнины из Москвы бежать начали. Ну и первые разбойники и смутьяны. Только после каждого бунта русский царь им всякий раз крепче повод затягивал. А после Разинского похода и вовсе заставил крест целовать.

— Я тебе своими делами чуть не каждый день на верность присягаю, а тебе всё мало, Михайло Иванович. Сам мне сколько раз твердил, что я за жизнь своих людей в ответе. Неужто невдомек, что и за жену свою я тоже в ответе? И за дитя, что родится скоро.

— Ну и осел же ты, шляхтич. Я ведь для твоего же блага стараюсь, дурья твоя башка. Ну пущу я к тебе жену, сердечко твое екнет, размякнешь и снова из крепости сиганешь. В этот раз уж если тебя поймают, то никто заступиться не сможет. Я же нарочно время тяну и в Петербург не еду, чтобы побольше сведений из этого француза вытянуть здесь. Суд тебя ждет в столице. А чтобы с тебя обвинение снять, веские доводы потребуются. Теперь хоть понимаешь?

— Не сбегу, Михайло Иванович. Слово даю.

— В который раз? В прошлый в Черкасске тоже божился, что не утечешь, а сам в окно сиганул. Я уж молчу, как ты со своим вахмистром из Петропавловки деру дал.

— Разве ж я тогда для себя? Я же для дела шпиона ловил.

— Нет, поляк. Не проси. Безопасность государства российского на кону. А ты – жена, ребенок. Дурень. За юбкой бабьей пойдешь и сам сгинешь. А при деле будешь, так и жена от тебя не отцепится. Да и всё с ней хорошо, не горюй.

— Тебе-то почем знать?

— Почем-почем? Говорил я с ней.