Книга Двухголовый всадник, страница 12 – Наталья Звягинцева

Что же касательно портретов, то здесь дела шли не так споро, как того хотел граф. Гонцы в разные стороны были отосланы, но вестей пока не поступало. Проведённые же часы за сравнением двух имевшихся в распоряжении Вислотского портретов пролетали впустую. Это повергало Николая Алексеевича в уныние, ибо не приближало его хоть к малой ясности.

Помимо этого были обстоятельства, которые граф не учёл. Это были воспоминания, нахлынувшие на него в первые же дни после приезда и лишившие его сна. Место, пропитанное родительской любовью и заботой о нём, вызывало то сладкую горечь минувших и невозвратных времён, то неожиданный стыд за дурные свои поступки. Другие же воспоминания, накрывшие графа не сразу, а спустя несколько дней, болезненные и колкие, от которых по ноге проходила судорога, а сердце так отчаянно колотилось в груди, что делалось нестерпимо жаль себя, – вот от этих воспоминаний следовало избавиться раз и навсегда. Но задача была непростой.

Сбежав из Москвы от притязаний назойливой старой княгини, граф прогрузился в не менее тягучую пучину прошлых времён, от которой простое бегство не помогло бы. Ведь теперь не только стены дома, но и окружающие люди, пусть и постаревшие за эти три года, но всё ещё живые и помнящие, вот эти люди и приводили Николая Алексеевича в беспокойство и волнение. Правда, никто вслух об том не говорил, только однажды старая нянюшка Матрёна Филипповна подошла к Вислотскому и ласково так спросила:

— Николенька, дружочек, а что ж твоя зазнобушка к нам давно не кажется? Не случилось ли чего с ней?

На что Вислотский с горькой усмешкой ответил:

— Ты не волнуйся, Матрёша, всё-то у неё хорошо. Ты лучше сама поди отдохни.

— Вот и славно-с, – с поклоном ответила нянюшка и удалилась в свою комнатку за кухней, где проводила теперь большую часть времени.

В поисках отвлечения и попытках изменить внутреннее своё состояние граф теперь часто посещал отцовскую библиотеку. Поначалу он разглядывал и сравнивал портреты, пока не изучил их настолько, что мог представить все детали по памяти. Дальше дело не пошло, и граф переместил внимание на книги. И если для московского особняка графа такое количество томов было не удивительно, то собрание, что Вислотский обнаружил здесь, в имении, поразило его. В последние годы жизни отца он сюда заходил крайне редко, а книжные шкафы отпирал ещё реже.

Теперь ежедневно Николай Алексеевич закрывался в библиотеке и погружался в чтение. А в перерывах он, как мальчишка, с непривычным для него азартом изучал содержимое старого письменного стола, где, как оказалось, отец хранил его детские каракули.

От этого новая волна образов и воспоминаний о давно минувших событиях захлестнула графа. Как учил его отец буквы читать да цифры считать, а потом стал придумывать зашифрованные записочки для сына и в разные неожиданные места их раскладывать. Бывало, поднимет Никола кружечку, полную молока с земляникой, а под ней сложенный листочек лежит. Радость в такие моменты наполняла детское сердце, ведь предстояло увлекательное приключение. А ежели кто из прислуги записочку находил, то прочесть никак не мог, хоть и был обучен грамоте. Ведь шифр знали только отец и сын.

Так просиживал Вислотский обычно до сумерек, когда приходил Осип и, напоминая о времени, помогал графу подняться на крышу галереи. Сегодня же вместе с камердинером заглянула Глафира Андреевна.