Книга Двухголовый всадник, страница 76 – Наталья Звягинцева

— Моё же дело касается как раз Кости и его непристойной связи с одной из здешних работниц, – раздражённый голос Ивана Аркадьевича вернул графа к разговору.

Вероятно, вид у Николая Алексеевича был настолько потрясённым, что Старецкий невольно запнулся и нервно закрутился в кресле. Было видно, что за своей напористостью он хотел скрыть ту неловкость, что испытывает отец за неподобающее поведение сына. Представление его не удалось, разбившись об искренность реакции графа. И гость решил больше не притворяться, мгновенно расплылся в кресле и сник.

— Я просто не понимаю, что он мог углядеть в крестьянке? – плаксиво запричитал Старецкий. – Уж сколько я сил положил, чтобы воспитать из него человека, а он вон что, поганец, удумал! Решил отца в могилу своими выходками свести. Зря я его в гусары определил, ох зря. Всё это тлетворное влияние его сослуживцев на бедного мальчика…

Старик совсем осунулся, продолжая свои жалобные изливания без конца и края. Николай Алексеевич покосился в окно на петуха. Ситуация там развивалась не самым лучшим образом. Петух сидел на жерди и спал мертвецким сном, даже не подозревая, что к нему крадётся огромный полосатый котяра. Кот был бандитской наружности, с разодранным ухом и коротким обрубком в полхвоста. Ступал он бесшумно, так, что петух с каждым его шагом находился всё ближе к своей смерти.

Вислотский уже начал размышлять, чем бы таким запустить в кота или спящего петуха, как резкий возглас Ивана Аркадьевича заставил его уставиться на старика.

— Прошу вас, ваше сиятельство, поговорите с Костей! Вразумите его! Я уж более для него не авторитет, тут и пытаться нечего. А вот вас он, несомненно, послушает. – Старецкий выбрался из кресла и, дважды шаркнув ногами, оказался прямо перед графом. – Обещайте мне, Николай Алексеевич!

— Хорошо, я попробую, – пробормотал Вислотский.

— Прошу вас узнать имя той девки, что окрутила моего мальчика, – нервно пропищал старик.

Раздался душераздирающий крик. Такой высокий и протяжный, которому позавидовал бы даже соловей в майскую ночь. Картина, представшая перед взором Николая Алексеевича, была следующей. Полосатое чудовище распласталось на земле под кустом, сверху на нём восседало нечто огромное и свирепое. Это нечто вцепилось кожистыми жёлтыми пальцами в котовьи бока с такой силой, что зверь продолжал истошно орать и не мог остановиться. Петух, перья которого теперь стояли дыбом, делая его по размеру никак не меньше степного орла, молча наносил клювом удар за ударом по ободранным пушистым бокам и голове злодея.

Граф опустил руку в карман и нащупал круглую пуговицу, которую он вынул из коробочки и хотел показать Настасье. Глазами же Николай Алексеевич неотрывно наблюдал за расправой. Побоище подходило к концу. Видимо, решив, что причинил врагу достаточно ущерба, петух запрокинул голову, распахнул крылья и издал победный клич. Кот, воспользовавшись моментом, изловчился вывернуться из птичьих когтей и дал дёру в вышеупомянутый розовый куст. А победитель с чувством полного превосходства над окружающим его миром важно зашагал в противоположную сторону.

Добраться до Москвы получилось только в седьмом часу вечера. За время, проведённое в дороге, Громов много чего передумал, но чем ближе был конец пути, тем радостнее становилось на душе. Даже смрадный запах города, что встретил путника на первой же улице, почудился ему слаще мёда. А свора собак, бросившаяся под ноги его кобыле, казалась родной и знакомой.