Книга Покоренные, страница 3 – Ульяна Соболева

Доступ к этой части базы был у семи человек. Двое работали в официальном штабе, трое отвечали за раздельные архивы, ещё двое сидели сейчас в этой комнате: я и женщина, которая уверяла, что получила лист случайно. Саид не видел полного индекса. Он придумал правила радиосвязи и заставил каждого связного выучить код принуждения, но финансовые хвосты оставил мне. «Ты лучше знаешь, где мужчины прячут стыд», — сказал он тогда. Я ответила, что обычно между строкой расходов на оружие и счётом любовницы. Он не смеялся целую минуту, а потом принёс ещё три коробки документов.

Я проверила контрольную сумму файла. Копию делали не с нашего нынешнего сервера: в полях осталась старая метка экспорта, закрытая три года назад. Значит, у отправителя был либо бумажный оригинал, либо архивный накопитель Радича. Это сужало круг и одновременно делало ловушку убедительнее. Умный враг всегда приносил правду. Ложью он только подписывал направление, в котором ты должен бежать.

— Виктор прислал исходный файл? — спросила я.

— Только изображение на телефоне.

— Он звонил голосом?

— Дважды. В первый раз говорил сам. Во второй включил запись женщины.

— Что она сказала?

— «Здесь холодно. Нас повезут к воде», — ответила Авра, опуская взгляд. — Потом женщину ударили, и запись сразу оборвалась на полуслове.

Я достала из ящика кабель и подключила дешёвый аппарат через изолированный переходник. Телефон попытался запросить сеть, затем показал пустой журнал вызовов. Обычная очистка, не работа специалиста. В папке камеры остался технический эскиз кадра, удалённый слишком торопливо. В его свойствах время съёмки совпадало с утренним, но часовой пояс был сбит. Геолокации не было. Я не получила доказательства, только ещё один кусок хорошо приготовленной приманки.

Я увеличила фотографию. В углу бетонной стены виднелась сегодняшняя полоска светового табло: температура и четыре цифры времени. У одной женщины на запястье была свежая больничная лента. Видео могли снять утром. Могли снять месяц назад и заменить табло. Для официальной экспертизы требовались часы. Если обещанный вывоз состоится вечером, часов у женщин не было.

На больничной ленте читались три буквы и цифра отделения. Я открыла закрытый список уведомлений центра помощи, не сами адреса женщин — только обезличенные сигналы о пропавших. Утром из районной больницы ушла пациентка, которую собирались переводить в защищённое жильё. В отчёте было сказано: вышла к машине социального координатора и не доехала. Три буквы совпали. Я отправила номер ленты дежурной по центру без фотографии и получила ответ: «Проверяем». Этого было недостаточно для штурма, но достаточно, чтобы чужой плач перестал быть декорацией.

В прежние годы я сама стала бы такой строкой: взрослая, светлые волосы, исчезла из Стамбула, вероятно покинула страну. Люди читали бы и шли обедать. Женщина с хриплым голосом в трюме говорила, что самая страшная часть продажи начинается не в комнате покупателя. Она начинается в тот момент, когда мир получает описание женщины и всё равно не узнаёт человека. Я не помнила её имени. Только голос и приказ дышать тише, пока охранник проходил над люком.

Дежурная ответила через четыре минуты: номер настоящий, пациентке двадцать три, её родственники уже написали заявление. Я закрыла карточку, не сохраняя имя. Теперь можно было звонить в штаб и запускать протокол. Следовало именно так поступить. Но Авра уже сказала о вывозе, а старая серая метка означала, что кто-то видел наши закрытые данные. Если утечка сидела внутри общей группы, официальный сигнал мог стать для Фарида командой очистить помещение.