Книга Покоренные, страница 87 – Ульяна Соболева

— Не делай вид, будто тебе легко.

— Мне хочется разбить камеру, закрыть тебя в комнате и уничтожить каждого, кто скачал фотографию.

— Вот теперь узнаю мужа.

— Но ничего из этого не сделаю.

Карина кивнула адвокату. Разговор со мной закончился не примирением, а решением. Так и должно было быть. Адвокат не позволила нам спрятаться в паузе. — Для записи нужно отделить подтверждаемый факт от оценки. Когда именно вы узнали происхождение Карины?

Я назвал последовательность без дат, которых не помнил точно: сначала увидел карточку, затем получил подтверждение, что пленница связана с Андреем, после этого разрешил платёж. Карина слушала, не помогая и не поправляя меня удобными словами.

— Вы могли передать её полиции или отцу? — спросила адвокат.

— Мог организовать передачу через людей. Не сделал.

— Почему?

— Хотел, чтобы Андрей узнал, что его дочь у меня. Хотел заставить его просить. Потом Карина попыталась уйти, и я решил удержать её уже не только ради мести. Назвал это браком, потому что фамилия и обряд казались мне достаточными, чтобы её «нет» перестало иметь значение.

Карина провела языком по заживающей трещине на губе. — Не говори в публичной версии о подробностях следующих ночей. Я не обязана отдавать незнакомым людям каждое движение своего тела, чтобы они признали насилие.

— Согласен.

— В полном протоколе для следствия останется всё, что понадобится делу, — добавила адвокат. — Публичное признание не заменяет показаний и не превращается в исповедь ради сочувствия.

— Ещё одно условие, — сказала Карина. — Мой исходник не будет лежать рядом с публичной копией. Ни в вашем общем хранилище, ни в системе охраны Саида.

Адвокат перевернула пустой лист и стала писать условия хранения: зашифрованный носитель у неё, отдельная копия для следователя под опись, удаление геоданных из версии для редакций. Моей фамилии в этом списке не было. Меня задела не закрытая дверь, а то, что я вообще ожидал увидеть там своё имя.

Я понял, почему Карина настояла на нейтральной комнате. На аэродроме мой окровавленный вид сделал бы из меня второго героя сцены. Здесь оставались стол, документы и точные глаголы. «Заплатил». «Удержал». «Принудил». Ни один нельзя было заслонить дымом.

— Ты ждёшь, что после этого я уйду? — спросила Карина.

— Я боюсь этого.

— Не то же самое.

— Нет. Ждать — значит снова строить решение за тебя. Я не знаю, что ты сделаешь.

— Наконец честный ответ.

Она поднялась. Я тоже встал по привычке, и ушиб под рёбрами напомнил о себе. Карина заметила, но не бросилась поддерживать. Мы оба учились не превращать заботу в обязанность.

Запись делали в соседней комнате на нейтральном фоне. Не возле горящего ангара, не среди сирен и людей в броне. Адвокат поставила перед Кариной закрытую копию карточки, проверила, чтобы в кадр не попали чужие фамилии, и отдельно спросила, согласна ли она говорить сейчас. Карина ответила «да» без взгляда в мою сторону.

Сначала она записала полную версию только для себя. Камера работала почти сорок минут. Карина несколько раз останавливалась, пила воду, один раз вышла в коридор и вернулась без объяснений. Никто не спрашивал, достаточно ли она спокойна, чтобы ей поверили. Травма не обязана выглядеть прилично ради достоверности.

Потом адвокат вместе с ней отметила фрагменты, которые нельзя выпускать: лица других женщин, названия старых убежищ, сведения о ребёнке Лексы, медицинские подробности Сони, ещё не подтверждённые обвинения против Андрея. Из правды не делали пустоту. Ей просто не позволяли тащить за собой тех, кто не соглашался становиться публичным.