Книга Смерть в его глазах, страница 49 – Ульяна Соболева

За стеной щёлкнуло реле. Я подняла блокнот к чёрному стеклу под потолком: «Боишься, что я не съем?» Ответа не было.

«Или боишься войти?»

К обеду еду унесли. Принесли суп, хлеб и воду. Я выпила воду, потому что жажда не была частью войны, а к ложке не прикоснулась. От запаха сжался желудок, но ещё сильнее сжалась память: Максим пробует еду первым, подвигает мне тарелку и обещает, что, если там яд, мы хоть умрём без скуки. Я не могла понять, вспоминаю ли реальность или сама строю мост к человеку, которого больше нет.

Я лежала лицом к стене, слушала тихие щелчки за спиной и считала собственные вдохи. Смешно: мужчина, который считал меня лгуньей, боялся, что моё сердце остановится без его разрешения. Он мог не входить, но так и не сумел уйти. К вечеру голод проснулся с зубами. Он грыз живот, подкатывал к горлу тошнотой и заставлял руки дрожать. Медсестра поставила новый поднос и задержалась у двери.

— Вам нужно есть.

Я написала: «Мне нужно увидеть детей».

— Я не решаю, — сказала медсестра, но пальцы на краю подноса сжались от стыда.

«Тогда не учите меня выживать».

Она прочитала, отвела глаза и вышла. В её жалости было больше унижения, чем в ненависти охранников. Ненависть признавала во мне противника. Жалость видела уже сломанную вещь. Когда шаги медсестры стихли, я подняла тарелку обеими руками и показала её красному огоньку. Потом медленно поставила обратно.

«Попробуй сам», — написала я.

Динамик молчал. Я разорвала страницу и оставила её рядом с нетронутой едой. Через час появилась слабость. Когда я встала, пол ушёл в сторону, стены качнулись, в глазах рассыпались чёрные искры. Я ухватилась за край стола и второй рукой поддержала живот. За стеной кто-то резко встал.

— Осторожно, — прозвучал из динамика его голос.

Одно слово. Хриплое, злое, вырвавшееся раньше, чем он успел спрятаться. Я замерла. Потом подняла голову к чёрному стеклу и улыбнулась. Максим отключил связь. Меня выворачивало от этой жалкой победы. Я услышала его ценой собственной слабости и спокойствия дочери. И всё равно прижала ладонь к груди: сердце билось так же, как в первые годы нашего брака, когда он впервые нарушил приказ ради меня.

Однажды он уже исчезал именно так — не уходил окончательно, а отступал на расстояние, с которого мог следить за каждым моим движением, не признавая, что надзор давно превратился в страх. Тогда мы были моложе, злее и оба принимали упрямство за силу. Я заперлась в ванной после ссоры и сидела на холодном полу, а Максим четыре часа ходил за дверью, не произнося ни слова. Под утро просунул под порог шоколадку и записку: «Не воображай. Просто твой голод мешает мне спать». Я сохранила ту бумажку на годы. Сейчас у двери стояли люди с оружием, шоколадок не было, а он всё равно не спал из-за моего голода.

Я написала эту фразу на листе: «Мой голод опять мешает тебе спать?» — и прикрепила страницу к двери. Вскоре охранник вошёл, сорвал записку и унёс. Значит, она попала туда, куда я целила.

Ближе к ночи принесли другую еду: запечённую рыбу, картофель, тёплый хлеб — всё, что я когда-то любила. Совпадение было слишком точным. Он изучал меня через чужие отчёты или вспоминал сам, но признаться не мог даже себе. Я приблизила хлеб к лицу. Запах ударил по памяти домашней кухней, шумом детских голосов, рукой Максима на моей пояснице, когда он проходил мимо и якобы случайно касался. Голод на секунду обернулся тоской по семье. Я хотела не есть — хотела вернуться за тот стол, где никто ещё не исчез, не предал и не превратился в улику.