Книга Смерть в его глазах, страница 55 – Ульяна Соболева

Перед допросом я ещё раз просмотрел дело Якова. На записи он спокойно произносил: «Я работаю на людей, которые хотят получить архив». После паузы шла фраза: «Я выбрал сторону, которая победит». Файл имел верную цифровую подпись, но подпись говорила лишь, что после выгрузки этот кусок не меняли. Откуда его вырезали и что осталось за границами, отчёт не говорил.

Я потребовал исходный носитель, журнал выгрузки, временные метки и полную волновую дорожку. Технический отдел дал половину: копию без происхождения. На стоп-кадре Яков смотрел не на собеседника, а точно в камеру. Это могло быть предупреждением. Могло быть игрой. Я не имел права выбрать удобный смысл без исходника.

В соседней папке лежал отрицательный ДНК-тест. Печать была настоящей, таблица маркеров выглядела безупречно, а цепочки хранения не было вообще. Я видел в лице семнадцатилетнего пленника собственные черты, но сходство не было анализом, а гнев не был ответом. Мне нужны были ответы. Охранник привёл Дарину.

Она шла медленно, одной рукой придерживая живот. Тёмные волосы были собраны, открывая тонкое, измученное лицо. Сиренево-голубые глаза сразу нашли меня. Я указал на стул. Она села и положила блокнот перед собой.

— Сегодня без спектаклей.

Дарина написала: «Тогда убери зрителей». Я приказал охране выйти и отключил звук штатной камеры. Два моих регистратора остались работать без доступа к сети.

«Лис всё равно смотрит».

— Пусть.

«Ты всегда был увереннее без поводка».

— А ты всегда путала смелость с желанием умереть.

«Нет. Просто рядом с тобой они часто совпадали».

Я подвинул к ней фотографию Якова.

— Он согласился работать на Лиса.

Дарина посмотрела на снимок. Ни удивления, ни страха — только мгновенная боль матери, которой показали рану сына и потребовали признать её виной. Она написала: «Его заставили».

— Разумеется. В вашей семье любое предательство называется жертвой.

«В нашей семье сначала спрашивали почему».

— Я спросил.

«И поверил ответу, сказанному под наблюдением?»

— Он мог назвать код, потребовать помощи, дать любой знак.

Дарина постучала пальцем по обрезанной расшифровке.

«Откуда ты знаешь, что не дал?»

— Я слышал запись.

«Всю?»

Слово заставило меня замолчать. Она сразу увидела.

«Ты снова получил кусок и назвал его целым».

— Не пытайся перевести разговор.

«Я пытаюсь заставить тебя думать».

— Ты не видела меня пять лет и уже решила, что имеешь право учить.

«Я была твоей женой всю нашу взрослую жизнь. А потом ты учился жить так, будто нас не было».

Я наклонился к столу.

— Ты не знаешь, каким я стал.

Дарина написала медленно: «Знаю. Мужчиной, который сидит у кровати голодной жены, а утром надевает лицо палача, потому что стыдится собственной нежности». Меня будто раздели перед камерой. Захотелось разбить объектив, стол, её проклятый блокнот — всё, кроме женщины, которая одним предложением добралась до кости.

— Осторожнее.

«Иначе что? Опять останешься рядом?»

Её сарказм был слабым после голода, но точным. Я откинулся на спинку стула и заставил руки разжаться. Я положил перед ней расшифровку.

— Он сам произнёс слова.

Дарина не стала читать. Подняла на меня глаза, и от этого взгляда под рёбра вошло старое лезвие.

«Ты тоже произносил чужие слова».

— Не смотри на меня так.

Она нахмурилась и написала: «Как?»