Книга Смерть в его глазах, страница 56 – Ульяна Соболева

— Будто знаешь, что у меня внутри.

«Я знала».

— До того, как я исчез из семьи.

«Такие вещи не устаревают».

Дарина протянула руку через стол. Я видел движение, мог отступить, перехватить запястье, приказать не касаться. Вместо этого позволил её пальцам лечь на мою щёку. Тепло ударило в голову. Я прижался к её ладони раньше, чем понял, что делаю.

На мгновение всплыли запах горького миндаля, тонкие пальцы у виска и комната, где мне не нужно было спать с оружием. Я не знал, был ли это цельный фрагмент прошлого или ассоциация, собранная после сеансов Захарского. Дарина закрыла глаза. По ресницам скользнула слеза. Я очнулся и грубо оттолкнул её руку.

— Не смей.

Она прижала пальцы к груди, словно я ударил.

— Не смотри мне в глаза.

Дарина медленно написала: «Почему? Боишься увидеть себя?»

— Боюсь забыть, кто ты.

«Твоя жена».

— Женщина, которая годами лгала мне.

Её лицо изменилось. Боль стала холодной.

«О чём?»

Я швырнул на стол копию анализа.

— О Якове.

Она прочитала заголовок, потом цифры. Зрачки расширились.

— Ты утверждала, что он мой сын. Здесь указано другое.

Ручка задрожала в её пальцах.

«Он твой».

— Анализ исключает моё отцовство.

«Чей анализ?»

— Независимой лаборатории.

Дарина резко рассмеялась без звука. В этом беззвучном смехе было столько презрения, что меня обожгло.

«Лиса?»

— Правда не меняется от того, кто её принёс.

«Меняются, если он их написал».

— Тогда скажи правду. Кто отец Якова?

Она смотрела на меня, не моргая.

— Стефан? — спросил я. — Поэтому его архив так важен? Поэтому ты защищаешь Радича?

Дарина поднялась слишком резко. Лицо побелело, ладонь легла на живот. Я успел подставить стул, прежде чем она потеряла равновесие. В её глазах горело бешенство женщины, которую оскорбили не только как жену, но и как мать. Она написала крупно, разрывая бумагу: «ЯКОВ — ТВОЙ СЫН».

— Ты усыновила его.

«ТВОЕГО РЕБЁНКА».

— Удобная версия.

Она переломила ручку, взяла другую и написала четыре имени. «Яков. Тая. Марк. Наша дочь». К первому добавила: «Около семнадцати». Ко второму: «Тринадцать». К третьему: «Пять». Рядом с последней строкой она не поставила срок. Только накрыла живот ладонью. «Её возраст сейчас измеряется неделями. Ей нельзя однажды остаться ждать отца».

— Не используй ребёнка, чтобы давить на меня.

«Я даю тебе точку отсчёта. Два месяца назад ты знал о ней. Ты клал руку мне на живот и говорил, что будешь ждать дочь. Потом Захарский запер тебя с Лисом, и ты вышел уверенным, что она может быть чужой. Сравни эти две точки».

Я уже сравнивал. До сеанса Захарского я помнил толчок под ладонью и собственную глупую улыбку. После — видел тот же кадр, но слышал за спиной голос Лиса: «Она поняла, что беременна, когда ты уже был в плену». Сама сцена не изменилась. Изменилось объяснение, и от него теперь зависело, кого я вижу перед собой: жену или ловушку.

— Лис утверждает, что ты знала, где я, и все эти годы не пыталась вернуть меня.

«Мы искали тебя после каждого слуха. Андрей терял людей, Радич возил меня на опознания, Яков в двенадцать лет просыпался от каждой машины у дома. Потом мы перестали верить могилам без тела и начали верить только тем следам, которые вели к живым людям. Ни один не привёл к тебе. Все списки погибших и журналы поиска у Радича сохранились».