Книга Право сильного, страница 112 – Юлия Арниева

— Здесь не узнает.

— Здесь не узнает, — согласилась она. — Потому я и здесь. Хавершем — единственный человек на свете, который за два дня ни разу не спросил меня, как я себя чувствую. Он спросил, не холодно ли мне у окна, и велел подвинуть кресло. А вчера за картами сказал, что я играю так же скверно, как прежде, и что траур меня нисколько не исправил. — Она вдруг улыбнулась. — Я чуть не расцеловала его.

Я подошла к столику, налила ей немного кларета и протянула бокал. Леди Уилкс взяла его, но пить не стала.

— Уилкс не был прекрасным человеком, — сказала она. — Он был скучным и очень упрямым, он тридцать лет каждое утро читал «Морнинг Кроникл» от первой строки до последней и ни разу не согласился ни с одним словом. И я его, по-видимому, любила. Я поняла это только на третий день после похорон, когда за завтраком никто не бранил газету.

После этого она надолго замолчала. Из большой гостиной приглушенно доносились голоса, где-то в парке кричал коростель, а кларет в ее бокале так и остался нетронутым. Когда леди Уилкс снова заговорила, речь пошла уже о Лондоне. О том, что после Амьена все ринулись в Париж, что Голдсмид дает прощальный вечер перед отъездом в Брайтон и что леди Мельбурн, по достоверным сведениям, завела себе попугая, который говорит по-французски непристойности и, как утверждают, был куплен у одного разорившегося эмигранта вместе с его лексиконом. Это была почти прежняя леди Уилкс, только тише и медленнее, словно она заново училась говорить после длительной болезни.

В большую гостиную мы вернулись вместе как раз в тот момент, когда часы в холле пробили одиннадцать. Вечер наконец подходил к концу. Воронцовы поднялись первыми, вскоре за ними ушла леди Уилкс. Эшворт задержался с Артуром у камина, но ненадолго, и, проходя мимо меня в дверях, пожелал доброй ночи тем же тоном, каким говорил весь вечер. Артур ушел последним, опираясь на трость сильнее обыкновенного.

Я задержалась в гостиной, отдавая распоряжения Фентону на утро: завтрак на десять персон в девять, лошадей для графа, если граф захочет осмотреть поля, и карету для леди Джерси к полудню, как она распорядилась. Закончив, я взяла свечу и поднялась наверх.

На площадке второго этажа я уже собиралась свернуть к себе, когда заметила в галерее неподвижную фигуру. У высокого окна, за которым начиналось западное крыло, стояла леди Джерси — уже без драгоценностей, в шали поверх вечернего платья.

— Графиня. Я вас ждала.

— Вам нужно что-нибудь? Я пришлю горничную.

— Моя горничная уже отвоевала у вашего Питерса утюг, и на сегодня с нее довольно побед. — Она улыбнулась. — Нет. Мне хотелось сказать вам несколько слов без свидетелей, а в этом доме, как я убедилась за вечер, свидетели имеются даже в столовой. Особенно в столовой.

Я остановилась рядом с ней. Внизу лежал залитый луной парк, по гравию подъездного круга медленно шел ночной сторож с фонарем.

— Слушаю вас.

— Вы, должно быть, довольны, — сказала леди Джерси. — За одну зиму два ферзя и сколько-то пешек. Моя матушка до сих пор не встает с постели.

— Мне сказали, у нее мигрени.

— У нее превосходное здоровье, и вы это знаете не хуже меня. — Она сказала это без злости. — Не тревожьтесь, графиня, я не собираюсь вас упрекать. Матушка играла скверно, и я ей об этом говорила.