Книга Зимние Боги и Змеи, страница 35 – Венди Хейсс

— Твой характер и без них прекрасно справляется. А теперь иди, пока я не конфисковала твой язык.

Он уже ждал меня, высокий и тёмный на фоне покрытых снегом розовых кустов и всей этой ослепительной белизны.

Он повернулся, заметив меня.

— С благословением Крига, к небесам Ходра, дитя моё.

В горящие бездны Калиго тебе дорога, мерзкий ублюдок. Пусть они встретят тебя как полагается. Я лишь поклонилась, не отвечая на приветствие, и последовала совету Нии, чтобы не оказаться в темнице. От этого притворства всё внутри выворачивало. От его фальшивой веры. Где есть вера, там есть и страх перед божественным, а мой отец не боялся ничего.

Он натянуто улыбнулся и положил руки мне на плечи. Ложная, преувеличенная нежность заставила поморщиться. Я попыталась сбросить его ладони, но хватка оказалась крепкой.

— На мгновение мне показалось, что сегодня утром в двери вошла Серена. Ты очень на неё похожа, — без колебаний произнёс он. Услышав имя матери, я застыла. Ненавидела слышать его из его уст. Отец не заслуживал ни произносить имя Серены, ни говорить о ней, особенно после всего, что сделал. Она родила ему бесполезных, по его мнению, детей, а потом годами носила в себе невыносимую боль из-за того, что он вырезал семью и уничтожил королевство. Каждые несколько дней её охватывали приступы рыданий. Ей не позволили оплакать погибших, попрощаться с ними или хотя бы похоронить. Она несла в себе не только боль, но и вину, всегда считая себя ответственной за случившееся.

— В таком поведении я виню Аларика, и он за него ответит, — выплюнул отец. — Но ничего. Мы это исправим, — его снисходительность вскипятила кровь, и я подняла глаза. Каждый взгляд в его глаза вызывал желание выцарапать собственные. Он произнёс имя моей драгоценной матери так небрежно, словно не был причиной её боли и гибели, оскорбил и пригрозил единственному человеку, которого когда-либо считала отцом, а теперь обращался со мной как со сломанной куклой в собственном кукольном доме.

На горизонте громко раскатился гром, и он вскинул голову к небу как раз в тот момент, когда молния ударила всего в нескольких футах от нас.

— Отпусти меня, отец, — ровно приказала. Его внимание вернулось ко мне, и руки опустились, но прежде чем он успел отойти, я шагнула ближе. Ногти впились в ладони, вскрывая раны прошлой ночи, и дрожь боли прошла по всему телу. Боль удерживала меня на месте. Она была моей опорой.

Я смахнула пальцами след от его прикосновения.

— Избавь меня от представления. Если тебе что-то нужно, советую заговорить, пока ты не уморил меня скукой.

Поражённый моими словами, он рассмеялся и скрестил руки, словно моё поведение его вовсе не задевало.

— Ты никогда не отпустишь прошлое, верно? Впрочем, меня это мало заботит, и ты прекрасно знаешь, — ровно произнёс он. По его лицу скользнула мерзкая, почти довольная улыбка.

— И не ожидала меньшего. Меня воспитали всегда ждать от тебя худшего, учитывая твою любовь к драматическому размаху поступков, — поступков, которые стёрли с лица земли целое королевство, обрекли мою мать на мучительно ужасный брак, привели её и моих брата с сестрой к смерти и посеяли вражду между двумя странами.

Он изучал меня, а потом отвернулся, оглядывая сад. Его спокойная осанка пустила по моим конечностям холод тревоги.