Книга Панцирная пехота, страница 105 – Денис Громов

Плакали.

Пили - то, что нашлось, и нашлось немного, потому что управление стояло далеко от складов.

Ко мне подошёл начхоз и молча налил полкружки.

Я выпил и не почувствовал ничего.

А потом ко мне подошёл Ярцев.

Он был выпивший - единственный раз за все два года, что я его знал, - и он сел рядом и минуты три молчал.

— Ковалёв.

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Я вас поздравляю, Ковалёв.

— И я вас, товарищ подполковник.

Он покивал.

— А теперь я вам скажу то, чего трезвый не скажу.

Он поглядел на меня.

— Мне сорок два года, - начал он. У меня жена в Куйбышеве и сын семи лет, которого я видел два раза в жизни.

Он помолчал.

— И я не поеду, - договорил он.

— Почему не поедете?

— Потому что я не знаю, что я им скажу, - ответил он. - Я четыре года каждый день считаю, сколько людей погибло от того, что мы не успели написать бумагу. Я четыре года только это и делаю.

Он поглядел на свои руки.

— А там надо будет разговаривать про школу и про то, что сын не ест кашу.

Он поднялся.

— Вы это запомните, Ковалёв, - потребовал он. Вам сейчас двадцать один. Вы через полгода поедете домой, и вам будет ровно так же, только вы сейчас этого не понимаете.

Он ушёл спать.

А я просидел на улице до рассвета.

* * *

Десятого мая нас построили.

Построили всё управление - человек двести, включая писарей, шофёров и хозяйственную команду, - и начальник управления зачитал приказ Верховного главнокомандующего.

Стояли мы на площади бывшего городка, под мелким дождём, и я разглядывал строй.

Из двухсот человек в этом строю фронтовиков было, я думаю, меньше половины.

Остальные - те, кто всю войну считал, печатал, возил, чинил и снабжал, и без кого ничего бы не работало, и кому теперь было неловко стоять рядом с теми, у кого награды.

После построения Лаптев подошёл ко мне.

— Товарищ младший лейтенант, а можно личный вопрос?

— Можно, Лаптев.

— Вы меня презираете?

Я поглядел на него.

Ему было сорок восемь лет, он был в очках, с чернильными пальцами, и всю войну прослужил при штабах, потому что был белобилетник и его не брали в строй.

— С чего вы взяли?

— Дык я всю войну на машинке, - обронил он. - А вы на Днепре.

Я подумал, что ему ответить.

И ответил правду.

— Лаптев, вы за полтора года отпечатали сорок один документ по нашей части.

— Сорок три, - поправил он.

— Сорок три, - не стал я спорить. - Из них памятку, которая вышла тиражом двенадцать тысяч.

Он молчал.

— А теперь считайте, - произнес я. - Я за войну лично снял штук триста. А ваша памятка висела в двенадцати тысячах сёл.

Лаптев снял очки и стал их протирать.

— Товарищ младший лейтенант, вы это нарочно говорите?

— Нет.

— Точно нарочно, - не поверил он. - Только всё равно спасибо.

* * *

Одиннадцатого мая пришло письмо от Ткаченко.

Первое за пять месяцев.

«Товарищ младший лейтенант, здравствуйте.

Сообщаю что мы живы. Бригада наша под Прагой.

Сообщаю что война кончилась и я не знаю что теперь делать.

Товарищ младший лейтенант, я четыре года воевал. Мне двадцать три года. Я до войны в МТС работал трактористом. Я обратно в МТС не хочу а больше ничего не умею.

Вы человек учёный. Скажите мне куда идти.

Ткаченко.

Журнал я сохранил. 1847 человек. Куда его девать?»

Я это письмо перечитал раз пять.

И сильнее всего меня зацепила не просьба, а две строчки в середине: «мне двадцать три года, я до войны в МТС работал трактористом».