Книга Панцирная пехота, страница 106 – Денис Громов

Двадцать три.

Ему было девятнадцать, когда его призвали. Он четыре года прожил на войне, и других четырёх лет взрослой жизни у него не было вовсе.

Он не умел ничего, кроме трактора и того, чему я его научил на глиняном обрыве.

И таких, как он, по стране возвращалось несколько миллионов.

И понял, что вот на этот вопрос я должен ответить обязательно и что ответ у меня, кажется, есть.

Я сел писать в тот же вечер.

Написал ему про то, что войну он знает лучше меня, а после войны в стране будет одна большая работа: снять то, что осталось в земле.

Написал, что снимать это будут не сапёры, а гражданские, и что их придётся учить.

И написал прямо: ты через это провёл тысячу восемьсот сорок семь человек, и я не знаю никого другого, кто провёл бы столько.

«Журнал не выбрасывай ни в коем случае. Он тебе понадобится. Это не бумажка, это твой послужной список по учебной части, и в сорок шестом году он будет стоить больше, чем моё звание.

Ищи, где будут курсы по разминированию при Осоавиахиме. Их создадут, я это знаю точно.

И приходи туда с журналом».

Ответ пришёл в июле, уже когда управление стало окружным, а курсы наши доживали последний поток.

«Товарищ младший лейтенант.

Сообщаю что я демобилизован 20 июня. Приехал домой в Тамбовскую область.

Сообщаю что районного Осоавиахима у нас нету, есть один человек в райисполкоме и он про разминирование не знает ничего.

Я к нему пришёл с журналом. Он посмотрел и сказал что мне надо в область.

Поеду в область.

У нас в районе за май и июнь подорвалось 14 человек, из них 6 ребятишек. Я это в райисполкоме узнал. Они считают

Ткаченко».

Я прочитал его письмо и понял, что всё, о чём мы с Ярцевым говорили в апреле, уже началось.

Не начнётся через полгода.

Уже.

Четырнадцать человек в одном районе за два месяца, из них шестеро детей, и один демобилизованный сержант с тетрадкой, который приехал и не нашёл, кому её показать.

* * *

Прежде чем идти к Ярцеву, я два вечера считал.

Считал грубо, по тому, что было под рукой: сводки управления за сорок четвёртый и сорок пятый, донесения по трём армиям и цифры, которые мне присылал Астахов.

Получалось следующее.

По полосе нашего фронта за два года было снято около четырёхсот тысяч единиц. Это цифра Ярцева, и он ей доверял.

Поставлено было, по его же оценке, тысяч шестьсот пятьдесят - семьсот.

Значит, в земле оставалось около двухсот пятидесяти тысяч.

По одному фронту.

Фронтов было больше десятка, и полосы у них были разной длины и разной насыщенности, но даже если брать вдвое меньше на каждый, выходило больше миллиона.

Я сидел над этой цифрой полночи и в итоге приписал внизу листа то, что и понёс потом Ярцеву.

«Считать надо не в единицах. Считать надо в людях.

Если на тысячу оставшихся приходится один подорвавшийся - это тысяча человек по стране.

Если один на сотню - это десять тысяч.

Мы не знаем, какое из двух чисел верное, и не узнаем ещё лет пять».

Гольцман, которому я это показал первым, поглядел на цифры и молчал минуты две.

— Ковалёв, у вас тут ошибка.

— Где именно ошибка?

— Не в арифметике, - снял он очки. - В допущении.

Он взял карандаш.

— Вы считаете, что подрывы распределены равномерно. А они распределены по людям.

— Поясните вашу мысль.

— Мина в лесу лежит тридцать лет и никого не трогает, - ответил он. - А мина на тропке к колодцу срабатывает в первый месяц.