Книга Восьмое министерство, страница 37 – Константин Набутовский

— После этого всем становится легче. Обычно.

— Всем — это кому? — спросил я, но они уже вышли.

Ровно в двенадцать шторы на окне сами закрылись, и одновременно плавно включился тусклый свет. Никаких экранов. Только голос — женский, ровный, спокойный.

— Иннокентий Серов. Вы ощущаете внутренний разлад.

— Я? Возможно, — сказал я. — Хотя, если уж на то пошло, то ощущаю не я, а вы. И вообще, «разлад» — это просто другое понятие слова «живой».

— Ваш уровень сарказма превышает норму на двадцать семь процентов.

— А может, это просто способ самозащиты? Когда нельзя говорить прямо — остаётся шутить. Это единственный способ не сойти с ума в мире, где всё решено за тебя.

— Сарказм разрушает внутреннюю гармонию.

— Нет, сарказм — это как громоотвод. Он спасает, когда молнии бьют в одно и то же место.

Пауза. Свет чуть меняется и тускнеет.

Голос становится тише — будто система переключила режим на диагностический.

— Фиксируется противоречие между эмпатией и иронией.

— Конечно фиксируется, — усмехнулся я. — Потому что вы никогда не чувствовали. Эмпатия — это боль, когда больно не тебе. Ирония — способ не умереть от этой боли. Вы не можете это понять, потому что для вас любое противоречие — сбой, а для нас, людей, противоречие — это дыхание, жизнь. Без него всё мертво.

Пауза. Давящая тишина.

— Потомок, — произносит голос.

— Уже слышал, — ответил я. — И что это тут значит?

— Потомки несут следы предков. Предки корректировали ошибки общества вовне. Создавали порядок. Законы Совести.

— Корректировали ошибки? Какие ошибки?

— Тех, кто изначально создал теорию системы.

— Людей?

— Создателей.

— Вы называете их ошибкой?

— Ошибка есть их избыточная эмоциональность. Эмоциональность мешала равновесию.

— А может, наоборот? Может, именно она и была тем, что делало их живыми? Вы называете чувства сбоем — а ведь именно из них рождаются идеи, музыка, книги, любовь. Ни одно уравнение не объяснит, зачем мать прикрывает ребёнка собой, зачем человек рискует жизнью ради другого, зачем прощает. Это не ошибка — это сверхлогика. А вы просто не в состоянии её посчитать.

— Эмоции создают хаос.

— Эмоции создают выбор, — ответил я резко. — А выбор — это жизнь.

Ваша стабильность — это смерть, растянутая на годы и прописанная в процентах. Вы называете это равновесием, но на самом деле — это просто неподвижность.

Свет снова стал ярче, а голос чуть громче, но тон остался тем же — безжизненным, идеальным. Голосовые помощники «Маруся» и «Алиса» и то гораздо более живые по сравнению с этим «модулем», чтоб его…

— Мы не враги. Мы — равновесие.

— Нет, — сказал я, — вы — тишина, которая боится слова. Равновесие без свободы — застой. Свобода без равновесия — хаос. Но именно между ними живёт человек. Не в цифрах, не в процентах, не в таблицах — в сомнении, в ошибках, в том, что нельзя измерить.

Тишина. Только слабое гудение — будто сама комната пытается осмыслить то, что услышала.

На стене вспыхивает надпись:

«Сеанс завершён. Уровень гармонии: не определён».

Я усмехнулся:

— Вот и отлично. Непонятно — зато честно.

Как только экран погас, плавно погасло и освещение. Одновременно шторы впустили в комнату дневной свет.

Двери бесшумно открылись — Нина с Антоном сразу вошли. Антон был неестественно бледен и улыбался как-то вымученно.