Книга Восьмое министерство, страница 90 – Константин Набутовский

Никто не улыбнулся в ответ.

Громов подвёл черту:

— Ладно, граждане. До утра. Утро, как известно, вечера мудренее, но, надеюсь, завтрашнее явит нам наконец-то и убийцу.

Когда мы вышли, уже было совсем темно.

Нина как обычно везла меня домой. За стеклом тянулись одинаковые силуэты домов, а огни фонарей казались бледнее обычного.

— Знаешь, — сказала она вдруг тихо, не отрывая взгляда от дороги, — я сегодня впервые поняла, почему ты так злишься на этот город.

— С чего ты взяла, что я злюсь?

— Злишься, злишься, не спорь, — ответила она и посмотрела мне в глаза.

А потом грустно добавила:

— Это потому, что ты живой. А мы… мы просто правильно дышим.

Это попало в цель. И было больно, потому что было правдой. Обычно такие фразы звучат пафосно или наигранно.

Но сейчас…

Она сказала это так просто, будто констатировала температуру воздуха. И это почему-то оказалось самым честным, что я слышал за весь день.

Она чуть улыбнулась одними губами.

— Любовь… я думала, это просто чувство. А оказалось — поступок. Иногда безумный.

В её голосе впервые была не рассудочность, не безупречный логический рисунок, а усталое, честное признание того, что и она тоже впервые за долгое время почувствовала себя живой. Я хотел что-то сказать, но не смог — просто кивнул.

Машина остановилась у моего дома.

— Спасибо, — произнёс я.

— Спокойной ночи, Кеша. — Она задержала взгляд, будто хотела добавить что-то ещё, но промолчала.

Я стоял и смотрел вслед уезжающей машине, пока её огни не скрылись за поворотом.

Город под куполом снова погрузился в полную тишину — но теперь я точно знал: кто-то в нём впервые услышал, как бьётся сердце.

Заснуть не получилось. Вообще, как я и предполагал. Отеческая просьба выспаться была потрачена Архиповым впустую. Так что вы уж простите меня, непослушного, Пал Игнатич. Каюсь. Ох, как каюсь!..

Разумеется, я вовсе не каялся. Просто в этом городе слишком часто просили «вести себя правильно», и я по старой привычке отвечал вежливой иронией вместо откровенного «да пошло оно всё».

Я пролежал до рассвета, глядя в потолок, а голова гудела от мыслей. Сон здесь был как всё остальное — нормированный, правильный, дозированный. Но у настоящих вопросов есть одно свойство: они не подчиняются расписанию. Им глубоко плевать, когда у тебя там «оптимальная фаза».

Код.

Эта проклятая подпись, встроенная в ядро. Слишком чистая, слишком правильная. Антон сказал — уровень доступа «нулевой». Нулевой. Даже в теории таких уровней быть не должно: ниже первого нет ничего. Ниже — уже не доступ. Сама система. Ядро. Ноль — это ядро. Основа. Фундамент всего. И если Антон прав, то это не чья-то гениальная подделка. Это чей-то изначальный след. След тех, кто вообще всё это придумал.

От этой мысли стало как-то не по себе: одно дело — искать живого убийцу, прячущегося за чужими подписями. И совсем другое — подозревать, что сама идея города хранит в себе бомбу замедленного действия, заложенную его создателями.

Основатели.

Слово, которое под куполом произносят редко — как заклинание, как имя умершего, которое лучше не тревожить. О них говорили так, как там, снаружи иногда говорят о богах: «когда-то были, что-то решили, мы живём по их воле — и этого достаточно». Только я слишком хорошо знал, что за любым богом обычно стоит или когда-то стоял очень конкретный человек с очень конкретными страхами.