Книга Восьмое министерство, страница 88 – Константин Набутовский

Он тяжело дышал, пистолет дрожал в руке.

— Я… я не могу больше. Я всё делал правильно. Всю жизнь. А когда впервые сделал что-то не так, но по-настоящему — оказалось, что нельзя. Почему нельзя?

Хотелось обнять его. Серьёзно. Потому что я слишком хорошо знал этот вопрос — и слишком хорошо знал, что на него нет ответа.

— Потому что им страшно, — ответил я. — Потому что живая любовь — это сбой во всей устоявшейся системе этого города. Но сбой — это и есть жизнь. Если хочешь доказать, что ты живой, не стреляй. Просто скажи им «нет». Вот так — без оружия.

Он закрыл глаза. На мгновение стало совсем тихо — казалось, даже воздух перестал двигаться.

А потом он опустил руку. Пистолет коснулся стола. Я шагнул вперёд, осторожно отодвинул его — медленно, без резких движений.

Андрей опустился на стул и закрыл лицо руками. Плечи дрожали.

Кроль поднялась, медленно подошла к нему и тихо сказала:

— Я… попробую, Андрей. Не обещаю, но попробую.

Он как-то отрешённо посмотрел на неё, кивнул и заплакал. Беззвучно, по-настоящему, по-мужски. Это были не слёзы слабости. Это были слёзы человека, который впервые в жизни позволил себе быть не идеальным. А в этом городе — это почти преступление.

Я отступил к двери и сказал в открытый проём:

— Всё. Но пока не заходите никто. Не сейчас. Дайте им время.

Позже, когда уже всех вывели, и коридоры снова заполнила ровная тишина, я стоял у окна и смотрел вниз, на город. Есть города, которые шумят. Есть такие, которые спят. А этот… Этот город слушает. Он будто

прислушивался к тому, что сейчас произошло, и пытался понять: это ошибка или… начало чего-то нового.

Внизу шла жизнь — правильная, аккуратная, выверенная по минутам. Люди переходили улицу ровно в тот момент, когда менялся сигнал светофора, машины двигались с одинаковой скоростью, и даже собака на перекрёстке села ждать, пока загорится зелёный.

В обычных городах всегда стоит шум, кто-то опаздывает, кто-то спорит, смеётся, машет рукой из окна, перебегает дорогу. А здесь всё было будто отрепетировано. Красиво — и мёртво, как макет детской железной дороги, которым управляет автоматика. Вроде всё движется: едут по рельсам поезда, составы, переключаются семафоры, стрелки, загорается свет в крошечных пластиковых домах, в пассажирских вагончиках… Но всё это заранее запрограммировано в алгоритм этого движения.

Нина встала рядом, положив мне руку на плечо. Она подошла так тихо, будто боялась разрушить хрупкое равновесие, которое едва-едва удалось удержать словом.

— Я всё слышала, микрофон в кабинете специально включили. Ты знал, что так будет? — тихо спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но я знал, что с ним можно говорить. Просто здесь все забыли, что с людьми вообще можно говорить.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я понимаю его. Но он ведь не злодей какой-то. Он просто отчаялся и сломался.

— Не злодей, — кивнул я. — Андрей — простой человек, которому не оставили другого способа доказать, что он живой.

Мы стояли рядом и молчали. А город под куполом снова жил своим ровным, запрограммированным ритмом, но в глубине его появился ещё один очередной сбой — человеческий.

И это было, пожалуй, самое важное.

Когда все снова собрались в кабинете Архипова, уже стемнело. День выдался особенно напряжённым, и это чувствовалось во всём — в голосах, во взглядах, в коротких репликах. Усталость смешалась с азартом. Немаловажно и то, что министр Любви осталась жива — хотя каждый понимал: случившееся в министерстве никак не связано с серией смертей. Удивительно, но из всех семи министров только один остался жив. Как будто это намёк на то, что «Любовь спасёт мир», как поётся в одной известной песне.