Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 75 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Торговали рязанцы тем же, чем вся Русь — пушнина, воск, мёд, скот, зерно. Я перебрал это в голове и почти на каждом слове поморщился. Мёда мои пасеки давали больше, чем собирало всё княжество. Пушнина в Европе шла хорошо, но тот торг держали новгородцы, и лезть туда я не собирался. Скот гнали на продажу и без меня.

— «Так что же он придумал?» — подумал я.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал князь, — хочу завести с тобой одно дело. Общее. Казну даю я, ты вносишь свою долю, и ещё нескольких бояр возьмём с паем. — Он кивнул на Фёдора Юрьевича. — Вот Фёдор Юрьевич первый просится. А чем заняться, это ты придумаешь. Ты в таких делах поднаторел, сам знаешь.

— Просится, — подтвердил Фёдор Юрьевич и ехидно сощурился. — У меня, боярин, серебро в сундуке лежит и мышей кормит. Пусть лучше у тебя поработает.

Я помолчал.

Первой мыслью было послать его подальше, вежливо и с поклоном. Получалось, что князь даёт деньги, бояре дают деньги, а думать за всех буду я, и ещё спасибо им скажу. Эту мысль я придержал. Общее дело с князем, пусть и с младшим братом Москвы, было честью, и бояре, которые смотрели на меня в упор, понимали это не хуже моего.

Похожее у меня уже было. Строгановка на Мнёвниках, которую мы затевали с Великой княгиней. Только там всё строилось на московскую казну, моими были руки и знание. Здесь мне предлагали класть серебро наравне с князем, и от этого разговор становился совсем другим.

Я быстро прикинул, на каких условиях вообще готов ввязаться. Если серебро я кладу наравне с князем, а задумка с мастерами моя, то меньше половины я даже рыпаться не стану. Пятьдесят процентов, подумал я на свой лад, а вслух скажу «половина». Вторую половину князь пусть делит с боярами сам, это его забота.

Оставалось придумать, чем заняться.

— Дай мне подумать, князь, — сказал я.

— Думай, — ответил он, подвинул ко мне кувшин и отвернулся к окну, будто меня в зале не было.

В Москве бумага шла из-за моря, через Новгород и через Литву, и стоила так, что дьяки писали грамоты на обрезках и жались с полями. Варлаам просил бумагу для школ каждый месяц, церкви хотели книг, дьяки в Кремле изводили столбцы саженями. Я сам до сих пор писал письма на привозных листах, и Ива в Сарае доставала бумагу из обоза, как достают серебро. Своей бумаги в Москве не было, и у меня до неё не доходили руки. Лет пять я всё собирался за неё взяться, и каждый год находилось что-то важнее: сталь, стекло, порох, потом война. Теперь повод сидел напротив меня и ждал ответа.

Как её делать, я знал.

Нужно водяное колесо. От колеса идёт вал с кулачками, кулачки поднимают песты, и те бьют в ступы, где лежит мокрое тряпьё. Это толчея, в Италии так работают уже лет двести. Лучше толчеи ролл — барабан с ножами, который крутится в корыте и рвёт массу на волокна, но его я бы ставил вторым, когда мои люди набьют руку на толчее. Сырьё обычное — тряпьё, лён, пенька, старые рубахи и мешки, которые скупают по дворам. Его всегда мало. Я знал, что можно пустить в дело и дерево: щепу с опилками варить в котлах в едком щёлоке из золы с известью, часами, пока древесина не разойдётся на волокно, потом промывать, пока вода не пойдёт чистая, и эту массу толочь вместе с тряпьём. В моё время дерево варили под давлением, в закрытых котлах, а выйдет ли в открытом, предстояло пробовать. Волокно из опилок короткое, лист без тряпья рвётся, так что дерево шло добавкой, и только. Дальше чан, в чане жидкая масса, и черпальная форма с медной сеткой, которую опускают в чан и поднимают ровно, чтобы вода стекла, а волокно легло листом. Лист перекладывают на сукно, стопу отжимают под винтовым прессом, листы вешают сушить на верёвки. Потом проклейка животным клеем или крахмалом, чтобы чернила не расползались, и лощение гладким камнем. Всё это я мог нарисовать на доске за один вечер.