Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 81 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Хасан подошёл к нему.

Наклонился. Что-то сказал по-татарски, крайне тихо… только для него. Я не слышал слов и потом не спрашивал. Есть вещи, которых мне знать не следует.

Муртаза поднял голову. Хотел ответить. Не успел. Хасан ударил его в шею, один раз, и голова покатилась по снегу.

Тишина стояла такая, что я слышал, как под откосом кто-то плачет.

Потом люди Хасана закричали. Хором, на одной ноте, и в крике этом звучало:

— ХАСАН. ХАСАН. ХАСАН!

Пленные под откосом молчали и смотрели. Но я видел лица, на них не было ненависти. На них было другое. Они разглядывали его, как разглядывают нового хозяина.

Хасан выпрямился, поднял саблю над головой и медленно повёл ею по кругу, показывая всем. Потом опустил и пошёл к своим.

Кровь с плеча капала на снег.

— Пусть Фёдор зашьёт, — сказал я Ратмиру, — сегодня же.

(От авторов: поединков за трон в Большой Орде как обычая не существовало. Споры между чингизидами решались курултаем, ядом и ножом в спину, реже открытой войной. Но поединок перед войском, когда сходятся лучшие бойцы двух сторон, степь знала хорошо: вспомним Темир-оглана и Григория под стенами Курмыша. Дмитрий сознательно смешал два обычая. Если бы Дмитрий просто казнил хана, то тот стал бы для степи мучеником, а вокруг мученика собираются мстители. Убитый же в честном бою собственным братом, при войске и пленных, он становился просто проигравшим, а Хасан получал то единственное, что нельзя купить за деньги: право сказать: «Аллах рассудил».)

Простояли мы лагерем ещё три дня.

Раньше нельзя было. Раненых две тысячи, и половину из них нельзя было трогать первые сутки. Фёдор сказал мне это, и я не стал спорить, потому что сам знал.

За три дня в лекарских шатрах умерло ещё сто семьдесят с лишним человек.

Живот, грудь, раздавленные кости, рубленые головы. Те, кого в первый день велели унести к дальнему костру… ушли почти все. Из тех, кого мы резали и шили, ушло меньше, чем я боялся.

Остальные шли на поправку.

Сабельные раны затягивались. Стрелы были вынуты. Придавленный конём сидел у буржуйки, дышал ровнее и ругал соседей, что храпят. Курмышский с животом умер в первую ночь, совсем тихо во сне. Взвара я приказал на него не жалеть.

Своих хоронили на берегу.

Могилу рубили в мёрзлой земле два дня. Долото, кайло, костёр, чтобы отогреть, и снова долото. Уложили всех вместе, рядами, в кафтанах, в каких были, и походный священник отслужил над ними. Списки я забрал себе. Я уже говорил, в день сражения погибло тысяча десять человек. И потом ещё сто семьдесят три человека. И имена всех человек будут высечены на мраморном памятнике.

Ордынцев без повязок сложили в ямы дальше по берегу. Без службы, но и без надругательства. Кара-Булат прислал своих, они сделали над ямами то, что положено делать по их обычаю. Я не мешал.

На второй день я написал два письма.

Первое Марии Борисовне. Я писал ей о победе. О том, что войско сыновей Ахмата разбито на льду Волги, что Шейх-Ахмед пал от копья княжича Бледного, а Муртаза от сабли собственного брата, при войске. Что Хасан выполнил уговор. Про Анастасию не писал, но Маша прочтёт то, что находится между строк и поймёт. О потерях писал немного. Просто вывел цифры сколько потеряли в пути и в бою, и вывел общую цифру.

В конце написал, что скоро выступаем к Сараю, и сопротивления надеюсь не ждать. Потому что Сарай не был окружен крепостной стеной, и сопротивление в таком городе просто бессмысленно.