Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 83 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Он замолчал, я решил пока не торопиться с ответом касательно пошлины.

— Всё? — спросил я.

— Пока всё. Остальное потом.

Я кивнул. В принципе Хасан всё хорошо расписал.

— Ты рассказал, как ты возьмёшь власть в Орде, — сказал я. — Теперь расскажи, как ты удержишься.

Он нахмурился.

— Это одно и то же.

— Нет, — тут же возразил я. — Умаслить можно на хлебе и на страхе. Но удержать власть на этом не получится. Хлеб кончается, страх стирается. Через год кто-то из твоих мурз посчитает, что ты слишком долго целуешь руку урусу, и подумает, что сам справится лучше, и как твой покойный отец решит вернуть величие Золотой орде. Что ты будешь делать?

Хасан с задумчивым видом замолчал.

— Ты прав. И их будет не пять, и даже не семь. Имена некоторых я мог бы назвать тебе даже сейчас. Но я не дам им собраться вместе. Одному дам кочевья на Яике, другому на Дону, третьему велю привести сына в Сарай ко двору. Четвёртого женю на своей сестре. Оставшиеся трое… — он пожал плечами. — У них будут несчастья… в степи много волков.

— Это ты удержишься год.

— А ты как хочешь?

— Я хочу, чтобы ты убрал под собой саму землю, на которой они стоят. Мурза силён тем, что у него есть кочевье и люди, которые за ним идут, куда бы он ни пошёл. Отними кочевье, дай на его место землю. Не пастбище, а землю с межой, за которую отвечает он и которую нельзя передавать по наследству. Построй на этой земле деревню. Дай мурзе с этой деревни доход, но пусть доход этот идёт через тебя. Тогда мурза будет держаться за землю, а не за саблю. И бунтовать ему станет невыгодно, потому что бунтующий потеряет землю… а богатство на тот свет с собой не унесёшь.

— Степняк не пашет, — покачал головой Хасан.

— Это пока он не пашет. Потом увидит, как пашет соседний русский, и зимой ест хлеб, когда у степняка кончилась баранина. Через десять лет и он, если не помрёт, будет пахать. Через двадцать не вспомнит, что не пахал. Я не говорю, что это будет завтра. — Я сделал паузу смотря в глаза Хасану. — Я говорю, что если ты этого не начнёшь, то мне или другому воеводе придётся снова идти в Степь. И я не уверен, что он будет также добр, как я.

— Ты и добрый? — усмехнулся Хасан.

— Да, я добрый, — повторил я. — Ведь за всю ту пролитую кровь, несчастья, сожженные деревья… я мог бы вырезать всю степь. И был бы в своём праве. — Я видел, как Хасана пробрало. Тогда я продолжил. — И я не берусь обещать, что мой преемник будет также добр, как я.

Он надолго задумался. Потом сказал.

— В твоих словах есть смысл. И я понял, что ты не спрашиваешь моего совета, а говоришь, как должно быть. — Я кивнул, и он продолжил. — Я сделаю как ты говоришь, но не сразу. Первый год не трону кочевий. Иначе не удержусь и до весны.

— Согласен, — сказал я. — Первый год не трогай.

Мы ещё много говорили.

О монете, которую он хотел чеканить, а я не хотел никакой, кроме московской. Тут сошлись на том, что первые пять лет Сарай чеканить ничего не будет и живёт на московском серебре, а дальше посмотрим.

О ярлыках. Он хотел выдавать их мурзам сам, как делал отец. Я сказал, что ярлыков больше не будет, будет грамота, и на грамоте две печати, его и московская. Он скривился, но кивнул.

О заложниках. Тут не спорили. Сыновья всех значимых мурз едут в Москву, учатся при дворе. В Кремле вместе с Иваном будут учиться не все. Но этого я Хасану не сказал.