Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 49 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

А стоило нам переступить порог, следом вошёл митрополит.

Я глянул на Варлаама и по лицу его понял, что имена у старика есть. Я открыл было рот…

Но Мария Борисовна поднялась из-за стола и пошла к Лёве.

Лёва, надо отдать ему должное, не растерялся. Стянул шапку, поклонился в пояс.

— Лев Семёнович, — произнесла княгиня. — С возвращением домой. Три года ты учился за морем, и три года Русь ждала тебя. Мне писали, что на стамбульских верфях тебя прозвали глазом корабела. Это лестно, но хвалить тебя я стану, когда первый корабль русской работы встанет на воду и не перевернётся.

— Делом всё докажу, и не подведу Великого князя и тебя княгиня-матушка, — ответил Лёва.

— Верно все понимаешь, — она чуть наклонила голову, словно разглядывая его. — Тогда пойми и остальное. Корабли для Руси… это хлеб, железо и торг со всем миром без чужих посредников. Денег на это дело казна отпустит, людей дадим, леса у нас своего вдосталь. Но и спрос за корабли будет с тебя. С первого мастера и спрос первый.

— Я всё понял, Великая княгиня, — Лёва не отвёл глаз.

Я решил, что самое время вставить своё.

— Верфь будет, — сказал я. — Работы уже идут и в невском устье заложены порт и город — Ивангородом наречён, в честь Великого князя. Венецианцы прислали галеру с полным экипажем, полторы сотни человек, на два года, учить наших морскому делу. Князь Пронский уже направил туда людей из Новгорода. Так что приедешь не на пустое место, Лёва. Приедешь к делу.

— Галеру? — Лёва повернулся ко мне всем корпусом. — Венеция отдала галеру? С Арсенала?

— С Арсенала.

Лёва покачала головой, и как бы это не казалось небылицей, он не мог нам не верить.

Лёва поклонился ещё раз и отошёл в сторону, а там его уже ждала Ива. Обняла, что-то зашептала, он засмеялся, отстранил её на вытянутых руках, оглядел… «выросла-то, выросла…»

И я на секунду позволил себе порадоваться этой картинке, после чего повернулся к митрополиту и произнёс всего одно слово.

— Кто?

Варлаам кивнул, он ждал этого вопроса, как только вошёл в комнату.

— Никита Фёдорович Басенок, — сказал он, — и князь Василий Васильевич Шестун.

Помолчал и дополнил.

— Это те, что в церковь приходили. К Феогносту в Чудов наведывались. Он запирался дольше прочих, а ключарь Савватий выложил всё с первого часа, только спрашивать успевай. Однако кто убил Тверского… того они не знают. Ни Феогност, ни остальные. Тут я им верю, Дмитрий Григорьевич. Напуганы они так, что соврать бы не сумели.

— Это уже что-то, — тут же сказал я и посмотрел на Холмского. — Данила Дмитриевич, у тебя есть вести?

— Нет, — ответил он, не отрываясь от своих листов, и тут же добавил. — Басенок и Шестун… оба в порубе. Среди тех, кто ночью бучу в коридоре поднял, где твои воины всех повязали.

Я хмыкнул. Вот ведь как вышло: я той ночью собственными руками упрятал заговорщиков в самое надёжное место Кремля. В поруб, где их никто и не подумал бы искать.

— Так за чем дело стало? На дыбу их, и к вечеру…

— Не спеши, Дмитрий, — Холмский поднял голову и посмотрел не на меня… на Марию Борисовну. — Великая княгиня, ты знаешь, я твой слуга. Но тут скажу, как есть. Басенок, сын Фёдора Басенка, того, что при Василии Васильевиче, деде государя нашего, полки водил и за верность свою очи потерял. Родни у него по служилым дворам пол-Москвы, и дружина за две сотни сабель. А Шестун… князь, ярославского корня, Рюрикович. За ним свои князья-родичи, вотчины богатые, зятья в думных родах. Подвешу я их на дыбу без улик, по одному слову перепуганного ключаря… и к вечеру у Кремля встанет вся служилая Москва. Потому без твоего дозволения, без приказа, я этого сделать не смею.