Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 49 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Раз спустилась младшая повитуха, за горячей водой. Алексей кинулся к ней, как в атаку. Та отговорилось, что всё хорошо, и ушла на верх.

Я попробовал занять его тавлеями. Алексей расставил фигуры, сходил дважды и забыл про доску.

Ива посидела с нами, поклевала носом и уснула на лавке у печи, свернувшись калачиком. Дорога по распутице вымотала и её.

Я, чтобы занять руки, перебрал свой лекарский сундук. Проверил иглы, нити в вощёной бумаге, склянки с хлебным вином, корпию. Всё лежало на месте, но рукам требовалось дело.

Наверху ходили. Скрипели половицы, глухо звякала посуда, изредка доносился голос Инны. Раза два Ксения вскрикивала, и Алексей всякий раз дёргался к лестнице. Я всякий раз усаживал его обратно.

— Кричит, значит, силы есть, — говорил я ему. — Молчащая роженица куда хуже, уж поверь.

Под конец он затих и просто сидел, глядя в пол и шевеля губами.

А потом по дому разнёсся крик… ни с чем его не спутаешь.

Алексей вскинул голову. Ива спросонья подскочила на лавке

— Это… — начал Алексей и не смог договорить.

— Это твой ребёнок, — сказал я и сам почувствовал, что улыбаюсь во весь рот.

По лестнице простучали шаги, и спустилась старшая из повитух, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами.

— С сыном тебя, Алексей Васильевич! — поклонилась она в пояс. — Мальчик у тебя. Голосистый, крепкий, и Ксения твоя молодцом, разрешилась ладно.

Надо было видеть его лицо. Страх сошёл с него разом. Алексей просиял, шагнул к повитухе, к лестнице, обратно, и вдруг сгрёб меня в охапку. Стиснул так, что рёбра хрустнули.

— Сын, Дима! — орал он мне в ухо. — СЫН!

— Задушишь… — прохрипел я.

Он расхохотался и отпустил. Ива смеялась у печи в голос.

Наверх нас позвали через четверть часа, когда там прибрались.

Ксения лежала бледная, но счастливая. У её груди возился свёрток в чистом полотне. Инна стояла рядом, усталая и довольная, передник уже сняла.

Алексей подошёл на цыпочках. Инна приняла свёрток и переложила ему на руки, показав, как держать под голову.

— Здравствуй, сын, — тихо сказал Алексей.

Свёрток в ответ сморщился и заорал. Алексей заулыбался во всё лицо.

— Как назовёшь? — спросил я.

Он переглянулся с Ксенией, и та слабо кивнула.

— Василием, — сказал Алексей. — В честь отца моего. Пусть дед во внуке живёт.

— Василий Алексеевич, — повторил я. — Добро, звучит.

— И моему отцу отпиши, — тихо попросила Ксения. — Он ждёт.

— Первым же гонцом, — пообещал Алексей. — Пусть Кара-Булат знает, что у него внук растёт.

Пока отец с матерью любовались наследником, я отошёл с Инной к окну.

— Рассказывай.

— Роды чистые, Дмитрий Григорьевич, — вполголоса начала она. — Дитя вышло ходко, Ксения тужилась ладно, как я велела. Разрывы были, да малые… я ушила, три стежка положила нитью варёной, обмыла всё хлебным вином, как у нас заведено. Кровь унялась своим чередом, утроба сжалась и стоит твёрдо, я проверяла рукой. Послед вышел весь, я его разобрала по долькам и оболочки просмотрела на свету, целый, ничего внутри не осталось. Роженица измучена, но в силах. Испить я ей дала и велела спать.

Я слушал и кивал. Про себя переводил на привычный язык. Швы наложены, кровопотеря обычная, плацента цела. Учить Инну было нечему.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай, как ходить за ней дальше. В горнице тепло держать, но не парить, бельё менять на чистое. Кормить сытно: бульон, каша, ничего тяжёлого первые дни, и пить давать вдосталь. И смотреть в оба за двумя вещами. Первое, кровь. Сукровица будет идти ещё долго, это как заведено, а вот если хлынет алая да обильно, шлёшь за мной гонца в тот же час. Второе, жар. Озноб на второй или третий день, жар, дурной дух… это родильная горячка стучится, и тут счёт на часы.