Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 62 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я откинул полог.

Десятник сидел на земле, руки связаны за спиной к столбу. Выглядел… ничего особенного. Мужик лет тридцати пяти, с густой бородой.

Холмский тут же повернулся, увидев боковым зрением, что кто-то вошёл.

— Вот и воевода пришёл, — сказал он.

— Что успели? — спросил я.

— Твердит, что Ощера его нанял, что шёл остановить боярина.

— С кинжалом шёл остановить?

— Говорит, для защиты. Ощера сам ему угрожал, если не поможет.

Я посмотрел на десятника. Десятник посмотрел на меня.

— Как записку собирался передать?

Он не ответил.

— Кто должен был принять на том берегу?

И снова молчание.

— Ладно, — сказал я, понимая, что с чего-то начинать надо, поэтому перешёл к простым вопросам. — Хотя бы имя своё назови!

— Митрофан. Сын Прокопьев.

— Ясно.

Тогда я подошёл к нему, и он поднял голову.

— Ну и почём нынче, — спросил я, — предательство Руси, Митрофан?

Он сплюнул прямо мне под ноги.

И я, не раздумывая, врезал ему по печени. Без замаха, но так, чтобы дошло правильно. Он сложился, замычал, носом потянул воздух. А когда начал выпрямляться, я ладошкой ударил его по щеке. Не сильно, но обидно.

Митрофан долго смотрел в пол, я же следил за его реакцией.

— Слушай, — сказал я, — ты можешь молчать… Может, продержишься час, может, два. Дай Бог, до утра, может, продержишься. Но ты заговоришь… все говорят.

Я поймал себя на мысли, что слишком часто это повторяю. Но это была правда жизни.

Он молчал, и тогда я кивнул Семену.

Честно, Митрофан меня удивил. Ему прижигали предплечья. Прут к коже, чуть подержать, убрать. Давал ему минуту и по новой. Митрофан орал, плакал, но не сознавался. Твердил лишь одно, что его подставили. Что он видел, как Ощера готовил письмо. Что он шёл остановить, а не передать.

И знаете что? В этом было что-то. Он говорил это так, что хотелось поверить.

В какой-то момент пришёл Фёдор. Он встал у входа, кашлянул и я повернулся к нему.

— Боярина Ощеру обработали. Дали ему взвару с травой успокоительной, он спит.

— Хорошо. — Я помолчал. — Принеси мой саквояж.

Федор удивленно моргнул.

— Сюда?

— Сюда.

Он ушёл. Митрофан приподнял голову, посмотрел на меня.

— Митрофан, — сказал я пока мы ждали, — я до этого не лез. Не люблю я боль людям причинять… не моё это. Но ты вынуждаешь меня.

— Что вынуждаю? — спросил Митрофан.

— Больно тебе делать. И пока несут мою сумку с инструментом у тебя есть возможность этого не допустить.

Он не ответил.

В этот момент я подошёл к столу. Развернул послание, которое у него нашли. Короткое послание, которое могло поставить крест на моих планах. «Главные силы за лесом, у болота, верстах в семи. Пушек огненных сорок. Бить надо в обход.»

Ещё до моего прихода Холмский сравнил почерк. У Митрофана в личных пещах лежало письмо для жены. К слову, большая редкость среди воинского сословия найти образованного человека. Но меня мало волновало, где он получил образование. Больше меня интересовал почерк… а он был одинаковым.

Абсолютно один. «И» с одинаковым наклоном, «р» с одинаковым хвостом. Нет… не Ощера писал это письмо Ахмату.

И я не мог понять, почему Митрофан ещё не заговорил. Одно это послание изобличало его полностью.

— «Наверное понимает, что, когда он сознается, это станет его концом», — подумал я.

Вскоре пришёл Фёдор с саквояжем. И я кивнул двум дружинникам у стены.