Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 63 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Разденьте его догола.

Они переглянулись, явно не ожидая такого приказа, но быстро принялись за работу.

Вот тут у Митрофана в глазах что-то изменилось. Нет, он не сломался, но в них появился абсолютно другой страх. Пока с него снимали кафтан, рубаху, он ещё держал лицо. Но когда дошли до портков, уже нет.

Я открыл саквояж и достал самую длинную иглу. Подошёл к жаровне, где тлели угли, и положил иглу на них, придержал пару минут. Потом поднял кусачками, повертел медленно перед глазами Митрофана.

— Помни, — сказал я, — что как только ты заговоришь, я остановлюсь. Но до этого момента ты будешь испытывать чудовищную боль.

Я повернулся к дружинникам.

— Голову ему привяжите. Чтобы не видел, что внизу.

Они примотали голову к столбу ремнём, через лоб.

Я же присел на корточки, держа иглу, и провёл ею, почти не касаясь, по коже рядом с пахом. Просто близко… вот только он заорал так, будто его режут.

Я выпрямился и повернулся к Семёну.

— Тащи прут. Ему всё равно уже не понадобится….

— Что не понадобится? — тут же сорванным голосом воскликнул Митрофан.

— Хозяйство твоё, — сказал я. — Больше ни к чему.

— Стойте!

Я не торопился.

— Стойте, я всё скажу!

Семён посмотрел на меня.

— Говори, — сказал я.

Несколько секунд Митрофан молчал, а потом из него полилось, как из рога изобилья.

— Пообещай сначала, что пощадишь.

— Нет.

— Ну как же так, боярин…

— Судьбу свою ты выбрал, когда предал. Я ничего не решал за тебя. — Я поднялся ноги, чтобы смотреть на Митрофана сверху вниз, спросил. — Что он пообещал?

— Золото, — сказал Митрофан. — Много золота.

— Значит, дело только в деньгах?

— Дело всегда в деньгах. — Он усмехнулся. — Тебе этого не понять. Ты боярин. Кормишься с крестьян, обираешь их, что ни год — новая подать. А мне клинком добывать приходится. На семью. На детей. Тебе этого вовек не понять.

Я помолчал секунды три и усмехнулся. Вот же ж человек.

Конечно, я мог бы рассказать ему кое-что. Про кузню, где первый год почти ночевал. Про то, как зарабатывал каждую копейку. Как ловил рыбу, коптил, строгал арбалеты, работал в кузнице, учился сражаться. И сколько мне пришлось всего преодолеть. Но не стал. Не по той причине, что было жалко времени. Просто незачем… не для него этот разговор.

— С кем работал? — спросил я. — Кто ещё?

Митрофан отвёл взгляд.

Семён тут же подошёл и без предупреждения взял уголёк из жаровни щипцами и приложил к коже на внутренней стороне бедра. Митрофан заорал так, что у меня заложило ухо.

— Ааааа! СУКИ! Аааа! УБЕРИ… УБЕРИ! Стойте! Стойте, я скажу!

Семён убрал щипцы, и Митрофан со злостью вперемешку с обидой, посмотрел на меня.

— Кто ещё с тобой продался?

Митрофан назвал троих.

* * *

Ещё с четверть часа я его гонял по мелочам: о том, кто передал письмо, в каком виде, когда именно. После чего оставил Холмского и Семёна разбираться с остальными и пошёл к себе. Лёг, не раздеваясь. Буржуйка ещё тлела. Я закрыл глаза и, честно, думал, что не усну… слишком много всего крутилось в голове.

Но стоило мне прикрыть глаза, как провалился в сон.

Разбудил меня Семён. Он потряс за плечо, и я открыл глаза.

— Чего, до утра нельзя было подождать?

Он немного подумал.

— Можно. Но ты же просил сразу доложить, как закончим.

Я усмехнулся и сел потягиваясь.

— Ладно, рассказывай, коли уже пришёл.