Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 96 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я вскочил в седло Бурана. Лёва забрался на облучок телеги, взяв вожжи, а Семён молча перехватил поводья лошади сына. Наша странная кавалькада тронулась прочь с подворья.

У высоких кремлевских ворот стража даже не пискнула, разглядев мою физиономию. Пропустили без единого вопроса. Въехав на внутренний двор, я спешился и подозвал пробегавшего мимо заспанного служку.

— Где здесь можно разместить человека так, чтобы никто посторонний не маячил перед глазами? — спросил я.

Служка вытянул шею, заглянул через борт телеги.

— Я сейчас же велю девкам-холопкам перины взбить, боярин, — затараторил он. — Постелют прямо в светлице, что по соседству с твоими покоями. Там и печь топится, и тихо.

Когда Лёва с Семёном перетащили Шуйского на чистую кровать и вышли за дверь, я остался с ним наедине.

От дружинников я слышал, что княжич заливает за воротник уже больше трех недель без единого трезвого перерыва. Обычными уговорами тут не поможешь.

Спустя несколько напряженных часов, Алексей пошевелился. Он с надрывным мычанием распахнул мутные глаза. Его взгляд бессмысленно блуждал по бревенчатому потолку, пытаясь осознать смену обстановки.

— Какого ляда… Где я? — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях.

— В Кремле, — отозвался я, сидя на деревянной скамье возле печи.

Увидев меня, Шуйский дернулся. Я коротко обрисовал ему ночные события, объяснив, что лично привез его сюда для поправки здоровья. Он слушал, щурясь от света одинокой свечи.

— Принеси мне вина, — приказным тоном сказал он. — Я требую… У меня башка раскалывается!

— Нет, Алексей, — я скрестил руки на груди. — Ты не получишь ни капли хмельного.

— Ты… ты не понимаешь! — он вцепился пальцами в край одеяла. — Дай мне выпить!

— Я сказал — нет.

Шуйский неожиданно взревел. С яростью человека, у которого отняли последнее спасение, он скатился с кровати и с кулаками бросился прямо на меня.

Его выпад был жалким. Пьяная агрессия не способна компенсировать полное истощение мышц и сбой вестибулярного аппарата. Он пошатнулся, не добежав и половины пути. Я даже не стал подниматься в полный рост. Лишь чуть сместил корпус, перехватил его запястье, жестко довернул руку на излом и толкнул его обратно к кровати. Шуйский повалился на матрас, жадно глотая воздух. У меня дернулась нога, появилось жгучее желание добавить ему хорошего пинка по заднице, так сказать, для ускорения мыслительных процессов, но я подавил этот порыв. Угнетение больного, а он сейчас именно болен, не приведет ни к чему путному.

— Вина… хоть кружку меда… — уговаривал он.

— Я велел принести тебе горячей похлебки, — проигнорировал я его мольбы.

Когда служанка внесла миску с бульоном, он яростно отмахнулся, расплескав половину жирного варева на пол. Мне этот цирк начал стремительно надоедать.

Я шагнул вплотную. Поднял руку и коротким, хлестким движением щелкнул его по щеке. Не ударил, а именно обидно щелкнул, возвращая в реальность.

Шуйский замер. Он уставился на меня так, словно молния ударила прямо в пол комнаты. Сам факт того, что кто-то посмел поднять руку на главу рода, не укладывался в его затуманенном мозгу. Он взревел, попытался отмахнуться кулаком в ответ. Я легко блокировал его выпад предплечьем.

И в эту же секунду его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Глаза полезли на лоб.