Книга Рассвет русского царства. Книга 1, страница 29 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Глеба положили на лавку. Ратибор сам поправил под головой сына меховую подушку, осторожно, чтобы не задеть шею.

В комнату забежала жена боярина, и кинулась к сыну.

— Глебушка, сынок… — зарыдала женщина.

— Не реви. Жив он. — И бросив на меня взгляд. — Он спас!

Женщина обернулась на меня. В её взгляде читалась одновременно благодарность и неверие.

Я поклонился, почти к самому полу.

— Бог помог. Без него бы не справился. — и снова перекрестился.

После этого я подошёл к Глебу и пощупал пульс на запястье.

«Так, слабый, но ровный. Это уже хорошо».

Вдруг послышался топот.

— Барин, — окликнул холоп с порога. — Кору принес!

Он вошел, держа в руках охапку ивовых веток с корой. Десяток кусков, может, больше.

Я взял один, осмотрел. Свежая, влажная. Хорошо.

— Ее нужно измельчить, — начал я объяснять холопу, — на мелкие куски. Потом в печи полчаса кипятить. В воде. Много воды. Потом процедить через ткань и принести сюда, когда остынет.

Боярин повернулся к холопу.

— Все слышал?

— Да, барин!

— Тогда бегом делай, что малой сказал.

Холоп схватил кору и выбежал из терема. Прошло время. Может, час, может, больше. Я сидел на лавке у стены, глядя в окно. Солнце клонилось к закату.

Рядом с раненым сыном сидели Ратибор и Любава, жена Ратибора. Родители почти не обращали на меня внимания.

Сам же Глеб лежал неподвижно, дыша ровно и глубоко. Я несколько раз подходил, проверял пульс, осматривал повязку. Все было стабильно.

Наконец дверь отворилась, и вошел холоп, неся глиняную крынку. От нее шел легкий пар.

— Вот, барин. Остыло уже.

Я подошел, взял крынку. Заглянул внутрь. Жидкость темно-серая, почти черная, с резким горьким запахом. Пригубил.

«Вроде бы оно». — подумал я.

На два дня меня поселили в соседнюю комнату с Глебом, чтобы я неустанно следил за его состоянием. Большой плюс, что пока я там жил, меня очень хорошо кормили. И самое главное МЯСОМ! Конины после набега татар было много.

Утром следующего дня Боярич пришёл в сознание. Я осторожно полил чистую ткань хлебным вином, отжал лишнее и начал промачивать швы. Он поморщился, но терпел. Ратибор стоял рядом и внимательно следил за моими действиями.

— Краснота небольшая, но это нормально. Кажись, горячка* (воспаление) прошла нас стороной.

— Странно ты слова строишь, Митрий, — задумчиво сказал боярин. На что я пожал плечами и продолжил заниматься своим делом.

Я взял прокипяченную ткань, сложил в несколько слоев и приложил к ране. Потом начал обматывать шею новой повязкой.

— Пап… — корчась от боли прошептал Глеб.

— Молчи! — строго сказал я. — Тебе нельзя говорить!

Тем временем Ратибор сел рядом с сыном.

— Слава Богу. Живой. Я всю ночь с твоей мамой молился, чтобы ты открыл глаза. Сейчас я позову мать.

И он вышел из комнаты.

Глеб попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, но я быстро остановил его.

— Не двигайся! — резко сказал я. — Швы разойдутся.

Он замер, подняв руку, показал на меня пальцем. Как я понял, спрашивая кто я такой.

— Митрий меня зовут. Сын десятника Григория.

Глеб несколько секунд молчал, переваривая информацию. Потом медленно, с трудом, выдавил:

— Спасибо.

— Бл*ть, — не удержался я. — Сказал же, молчи!

В комнату вошёл боярин с женой, и я отступил на шаг, освобождая проход к их сыну.

Я вышел из комнаты, и ко мне тут же подошла холопка.