Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 73 – Николай Новиков

Кабинет Дитриха я нахожу быстро. Стучу, захожу и первым кошачьим делом оглядываюсь. Внутри всё разложено по папкам, и подписи на корешках у всех такие ровные, что хозяин наверняка и носки раскладывает по цвету. На стене висит карта Салтмора, утыканная булавками, а что означает каждая, мне… пока лучше не знать. А булавок МНОГО. Если это всё то, о чём я думаю, то своих котят я вообще никогда ночью гулять не отпущу! И вообще — не отпущу!

Дитрих сидит за столом и пишет. Амелия у окна чистит рапиру после выезда, а на её манжете красовалось бурое пятно.

Про подвал Дрейков ни слова: пока у меня есть только листок, записанный под диктовку человека с дырявой головой. Я начинаю издалека.

— Сколько нужно оснований, чтобы войти в дом знатного рода без приглашения? — спрашиваю я.

Дитрих пишет дальше, головы не поднимает и… да вообще никак не реагирует. Он будто уже примерно понимал, ЧТО значит иметь со мной дело.

— Зависит от рода.

— Старый. Богатый. С военными связями.

Вот теперь он поднимает глаза.

— Тогда много. Живой свидетель. Вещественные доказательства. Или тело.

— А если только подозрение? Ну там прааааавда подозрительные типы.

— Сначала научись работать, прежде чем просить ордера, — Дитрих вынимает из стопки папку и кладёт её передо мной, — На тебя жалоба. Агентство Хока. Барьер на доме в доках, ставил нелицензированный Эшкрофт, ночью рухнул, есть пострадавший. И рядом заявка жандармерии — тварь в жилом доме. Это одно и то же дело. Разберись.

Я открываю папку и листаю. Жалоба подана на рассвете, время стоит в углу, выведено аккуратным чиновничьим почерком.

«На рассвете», — думаю я, — «Грузчика ещё бинтуют, а Хок уже сидит с пером. Какой уё… оперативный человек!».

— То есть я должен расследовать собственный барьер? — поднимаю я глаза, — Просто уточняю.

— Ты. Ты лучше всех знаешь, как он должен выглядеть. И мне интересно, как ты выкрутишься.

— А если он правда сгнил?

— Тогда Хок прав, и вернёшься с выговором.

Дитрих поворачивается к окну.

— Амелия, поедешь с ним.

— Я? — она наконец отрывается от клинка.

— Ты. У него пока прав только смотреть. Задерживать, обыскивать и подписывать будешь ты.

Амелия бросает на меня взгляд, мы ими встречаемся и…

— Хорошо, — вздыхает девушка.

* * *

Форма оказалась ожидаемо своеобразной. Тёмно-серый мундир глухого кроя, застёгнутый под горло, брюки, заправленные в разбитые сапоги на шнуровке, портупея через плечо и подсумки, где звякали мел, соль да наручники. Сукно сидело мешком и не по фигуре, ибо такую форму шили оптом, а о крутом плаще да треуголке и говорить нечего!

Выгляжу как оборванец, которому не хватает разве что налысо постричься да обед безбрачия дать! Ну просто доходяга.

Амелия сидит напротив, прямая, как всегда, руки на коленях, и мои страдания её не занимают.

— Барьер сам ставил? — спрашивает она.

— Сам.

— Хорошо ставил?

— Он должен был пережить этот дом, — говорю я, поводя плечом.

— Значит, сломали.

— Значит, сломали, — соглашаюсь я.

Кэб сворачивает в доки, и колёса сразу начинают чавкать по мокрому. Впереди двор и толпа, а над толпой, на перевёрнутом ящике, стоит Хок. На водостоке над подъездом сидит белая птица.

Голос у жирдяя громкий и приятный, как у аукциониста — слушаешь, и рука сама тянется к кошельку, а я ещё даже из кэба не вылез.