Книга Любовь княжны Марии, страница 4 – Лёля Фольшина

Понимая, что днем увидеться с любимым не получается никак, княжна стала убегать к нему поздним вечером, когда все засыпали. Она спускалась черной лестницей, стараясь, чтобы половицы не скрипели, и покидала дом на несколько часов. Далеко не уходила — боялась, потому Константин Михайлович сам наведывался в княжескую усадьбу: сидели они иногда в беседке, но чаще — на конюшне, где проще было спрятаться от любопытных глаз. Конечно, узнай кто о таких проделках Машеньки, ей бы несдобровать, но, пока Бог миловал — оставалась и сама она, и тайные ее свидания с Муравинским никем не замеченными.

В начале сентября отпуск у князя закончился совсем, пришло письмо от командира полка с требованием немедленного возвращения Константина Михайловича, и он засобирался в столицу.

— Это даже хорошо, Мария Федоровна, — князь поцеловал кончики пальцев девушки. — Надену форму, явлюсь к отцу вашему официально, попрошу руки или хотя бы возможности ухаживать.

— Я не выезжала еще, боюсь, папенька не позволит, — Машенька подняла на молодого человека заплаканные глаза.

— Так это и лучше, что не выезжали, — ободрил тот. — Меньше хлопот и расходов. — Улыбка тронула губы Муравинского. — Для отца вашего вывезти дочь в Свет — лишняя статья расходов. Род наш древний, известный, связи у матушки еще остались, — продолжил он максимально спокойным тоном, хотя сам не очень верил в то, что говорил. — Я отпишу вам непременно, как все устроится.

— Мои письма маменька сперва читает, — отрицательно покачала головой Машенька. — Коль напишете, и она увидит, только ругаться станет, да и письма не отдаст. — Княжна задумалась. — Вот что, пишите Евлалии Петровне Берсеневой под вымышленным именем и в двух конвертах. Я вскорости в гости к ним выберусь, предупрежу. Она une vieille fille, генерал переписку ее давно не читает.

— Хорошо, как скажете, mon cœur, только имя какое написать? — Константин Михайлович часто теперь называл Машеньку «сердце мое», понимая, что расстаться придется надолго, и стараясь окутать ее вниманием и нежностью, насколько был в силах.

— Дарья Шелестова, это кузина ее очень дальняя, Евлалия Петровна как-то рассказывала. Старенькая и немощная, но очень добрая. Думаю, письмо от родственницы интереса у генерала не вызовет, да и вопросов тоже, — подумав, тихо проговорила девушка. — Надеюсь, и меня маменька в гости отпустит. Жаль, что Сонечка с семейством уже домой отбыли, я бы с ней съездила, она дружна с Берсеневой более меня.

— А когда вы сами в столицу намереваетесь? — князь улыбнулся и снова поднес руку Машеньки к своим губам.

— Папенька письмо пришлет, но, скорее всего, после Покрова,[1] — постаралась улыбнуться девушка, не в силах сдержать грусти в голосе. — Как погода будет. Может, по первопутку[2], как санный путь установится, а коли дождей не будет, то и ранее. А вы когда уезжаете?

— Через пару дней тронусь, — вздохнул Муравинский. — Непременно приеду попрощаться. Не знаю как, но приеду.

— Буду ждать, — пообещала Машенька. — Вы мне в окошко камушек киньте, я и приду. У маменьки окна в спальне на другую сторону, она не узнает.

Ночь прощания с князем девушка вспоминала очень долго — Константин Михайлович тогда впервые обнял ее и осторожно коснулся губами девичьей щеки — более вольного поведения он себе не позволил, да и на этот поцелуй решился лишь потому, что уезжал надолго и в полную неизвестность. Машенька же даже плакать не смела, боясь, что маменька спросит, отчего глаза покраснели, и она не выдержит и признается. Этого же никак не возможно было допустить, пока не пришло письмо от Муравинского, сообщавшее о визите к ее отцу, и его разрешении ухаживать за ней. То, что отец разрешит, княжна отчего-то уже не сомневалась — то ли потому, что поездка к Берсеневым удалась, то ли потому, что Евлалия была уже не так грустна: сватовство Воронцова по какой-то причине расстроилось, а иных женихов у генерала пока не было, то ли еще по какой причине. Машенька очень ждала весточки из столицы и искала причины наведаться к Евлалии Петровне, но та неожиданно приехала сама.