Книга Еще 11 минут радости, страница 34 – Евгения Батурина

Все эти люди присылают мне по электронной почте данные о своих фрилансерах, рассказывают, сколько те написали/сфотографировали/накрасили/одели и сколько должны за свою работу получить. Я разбираюсь, уточняю, проверяю, перепроверяю. Человек по имени Ekaterina Redko пишет особенно часто. У неё много авторов, и все затейливые: кто с двумя псевдонимами, кто оформлен на чью-то бабушку, кто за прошлый номер недополучил, кому с этого номера обещан повышенный тариф. Ekaterina Redko очень за них волнуется – как неопытная воспитательница за детей на прогулке: вдруг отстанут, простудятся, подерутся, варежки потеряют. В ответных письмах я успокаиваю Екатерину и её авторам невольно уделяю чуть больше внимания, чем остальным…

Первые дни я возвращалась домой поздно. Утром гуляла с Филей, а вечером уже не успевала, звонила Арише, винилась, оправдывалась. Та отвечала сухо: «Схожу» – и сразу клала трубку. Всю дорогу я представляла, как она ругается, в лифте выстраивала линию защиты. Но меня встречали лаской и заботой, кормили, окутывали подробностями длинного дня, который Ариша, Наташа и Филя провели вместе. Раньше такого не было: Ариша полноценно и охотно общалась с Бестужевым, а ко мне относилась как к неизбежному… ну, не злу, скорее, не слишком интересному дополнению – пришла в магазин за сынком Алёшенькой, а в довесок на сдачу дали Фросю, пусть будет, куда деваться. Теперь же у нас с Аришей появилось нечто общее и очень важное – Наташа, Наточка, её воспитание. Мы будто вступили в один закрытый клуб.

Ариша стала интересоваться мною, спрашивала о детстве, о родителях, о работе (слушала внимательно, уж не знаю, что понимала), рассказывала немного о себе. Однажды принесла на кухню, где я, реабилитируясь за очередное опоздание, намывала посуду, фотоальбом. Как у моей бабушки, плюшевый, только не розовый, а зелёный.

— Брось ты эту кастрюлю, сядь, – махнула рукой на табуретку. – Завтра вымою.

Примостилась рядом, стала листать альбом, из которого периодически высыпались оторванные бумажные уголочки, и комментировать монотонно:

— Это мама. Это мама с папой. Это Ванечка мой.

У бабушки, помню, тоже был Ванечка, лётчик, погиб на войне. Аришин Ванечка служил на флоте, пришёл живым, с Аришей познакомился уже позже, в 50-е.

— Я красавицей не считалась, а Иван Христофорович вот что-то разглядел, – сказала Ариша, указывая на их свадебную фотографию: он в форме, крепкий, видный, она почему-то в платье с матросским воротником, похожа на озорного юнгу, а не на невесту. – Старше на девятнадцать лет был. Баловал меня всегда…

— Очень вы даже красавица, – уверила я, если и соврав, то капельку.

Детские свои фотографии Ариша почему-то пролистывала: «Это я маленькая, и это я маленькая, давай дальше». На некоторых снимках с ней рядом был ещё один ребёнок, мальчик с испуганным лицом, стриженный почти под ноль.

— А это… – я задержала страницу.

— Братик мой младший, Геня. Хвостиком за мной ходил. В эвакуации мы тут в Казахстане.

— Вы сейчас общаетесь?

— Он там заболел и умер, – просто сказала Ариша.

Подробностей не последовало, да я и не просила.

Тем вечером Бестужев вернулся домой, а мы сидим на кухне и ревём…

В рассказе «Блины Доди», который, как уже ясно, я помню почти наизусть, уточнялось: в роковой день подачи блинов Додя был «впервые посажен за стол вместе с большими». Тем драматичнее кажется развязка. Разочарованного, расплакавшегося, обиженного ребёнка из-за стола в итоге выслали – «как всё пошло, обыденно закончилось».