Книга Леди в серебряной маске, страница 5 – Надежда Ковалёва

Зелёные обои выцвели, позолота на раме потрескалась, а тонкую трещину на фарфоровой вазе скрывали от гостей. Только паркет упрямо блестел — Шарлотта не позволяла дому выглядеть побеждённым.

Она знала каждую трещину этого дома.

Так же как знала каждую цифру в семейных счетах.

В нижнем ящике письменного стола лежала синяя папка с бумагами матери — старые письма поверенного, счета и несколько листов, написанных таким юридическим языком, что Шарлотта всякий раз закрывала их с раздражением. Отец называл бумаги бесполезными и сердился, если она предлагала показать их кому-нибудь ещё.

Среди бумаг несколько раз упоминался участок у почтового тракта. Отец называл его пустой землёй и не позволял даже говорить о продаже: когда-то там охотился его отец. Для сэра Джорджа воспоминания неизменно стоили дороже счетов — пока платить приходилось не ему одному.

Что значили старые бумаги и кому принадлежало право распоряжаться землёй, Шарлотта не знала. Для этого требовался поверенный, а пока синяя папка оставалась в ящике — неприятным напоминанием о том, что даже семейные тайны иногда написаны мелким почерком на гербовой бумаге.

Рядом с синей папкой лежала копия другого документа — того самого обязательства, которое сэр Джордж прошлой осенью поставил на карту и проиграл Николасу Бомонту. Оно было обеспечено Фэйрчайлд-парком и потому пугало Шарлотту сильнее большинства писем кредиторов.

После ноябрьской ссоры они договорились только об отсрочке: до конца июня Николас не станет требовать взыскания, а Шарлотта представит новый план выплат. Она принимала срок, не милость, и всё равно злилась всякий раз, когда видела его имя внизу бумаги.

Долги редко выглядели драматично. Чаще они приходили утром в плотных конвертах и лежали возле сахарницы, пока Шарлотта решала, какое письмо открыть первым. Иногда это был портной, иногда поставщик угля, иногда человек, имени которого она прежде не слышала, но который почему-то обладал подписью её отца на долговой расписке. Самыми неприятными были вежливые письма. Вежливость почти всегда означала, что терпение кредитора заканчивается.

Шарлотта завела отдельную тетрадь и записывала туда всё: суммы, сроки, обещания отца, которые лучше было считать не обещаниями, а примечаниями. По вечерам она сверяла записи с управляющим, а утром снова начинала с обычных домашних расходов. Луиза знала, что нельзя заказывать новые ленты без вопроса; кухарка заранее предупреждала о подорожавшем мясе; даже горничная научилась не выбрасывать куски хорошего кружева. Никто не называл это бедностью. Пока ещё можно было называть экономией.

— Маскарад, — объявила Луиза.

Шарлотта снова опустила глаза.

— Тем более нет, — ответила Шарлотта.

— У леди Уэстбери, — напомнила Луиза.

— Теперь дважды нет, — отрезала Шарлотта.

Луиза рухнула на диван. В свои девятнадцать она была светловолосой, голубоглазой и возмутительно красивой, а ещё обладала талантом изображать несчастье так убедительно, что даже Шарлотта иногда готова была поверить.

— Ты стала ужасно скучной.

Перо остановилось. Луиза тут же прикусила губу.

— Я не хотела…

— Всё хорошо.

Но было не всё хорошо. Скучная.

Она была разумной, практичной и надёжной — старшей дочерью, хорошей сестрой, той, кто договаривалась с кредиторами, когда отец снова возвращался из клуба без денег и с обещанием, что это был последний раз.