Книга Развод. Муж привел ее в наш дом, страница 77 – Анна Яровая

Теперь рассчитывать больше не на кого.

Неловко поднимаю руку и касаюсь лба, груди, плеч. Путаюсь, начинаю снова.

— Я не умею, — произношу я тихо. — Ты уж прости.

Огонёк в лампадке вздрагивает.

— Мне ничего не надо. Дом есть. Работа есть. Я и без остального проживу. Только их оставь.

Он смотрит на закрытые двери.

— Всех троих. Слышишь? Не выбирай. Я не смогу выбрать.

Голос ломается.

Опускаюсь на колени прямо на холодный больничный пол.

— Забери что хочешь. Силу забери. Дом. Всё хозяйство. Трактор тот забери, если надо. Только Дашу не трогай. И детей. Они ещё ничего не видели. Я им кроватки сделал. Веранду. Собаку завёл. Дочка меня даже по щеке толкает, когда я с ней разговариваю.

Закрываю лицо окровавленными руками.

— Я обещал их беречь. Помоги мне обещание выполнить.

Коридор молчит.

За окнами воет метель. Ветер бросает снег в стёкла, будто пытается добраться и сюда. Часы над постом отсчитывают секунды.

Я остаюсь на коленях.

Не знаю, сколько прошло времени. Пять минут или целая жизнь.

Красная лампа над дверью гаснет.

Я медленно поднимаюсь.

Ручка поворачивается. Дверь открывается, и в коридор выходит акушерка в маске и белом халате.

Делаю к ней шаг и в наступившей тишине раздаётся крик младенца.

Тонкий, слабый, но живой.

Замираю.

А через мгновение отвечает второй крик.

Над лугом плывёт запах свежескошенной травы.

Сено лежит длинными ровными валками, золотится под солнцем и шуршит от лёгкого ветра. Где-то за рекой гудит трактор. Ему отвечает стрекот кузнечиков, мычание Зорьки и редкий лай Грома.

Прошел год.

Иногда мне кажется, что та зимняя ночь случилась вчера. Я всё ещё помню белую дорогу, жёлтые огни трактора и два слабых младенческих крика за дверью операционной.

Ваня и Машенька родились крошечными. Первые недели они лежали в прозрачных боксах, опутанные проводами. Степан каждый день стоял возле них и убеждал врачей, что дети просто маленькие, а характер у них крепкий.

Он оказался прав.

Теперь наши двойняшки лежат в тени под старой берёзой и агукают на весь двор.

Ваня размахивает руками, пытаясь поймать солнечный зайчик. Машенька переворачивается на живот, упирается ладошками в одеяло и сердито пыхтит. Она осваивает ползание и не собирается ждать брата.

Рядом дремлет Гром.

За год он превратился из нескладного щенка в огромного пса с мощными лапами и лохматым хвостом. Но стоит Машеньке схватить его за ухо, как грозный сторож открывает один глаз и терпеливо вздыхает.

— Не мучай собаку, разбойница, — говорит мама.

Она сидит возле одеяла в плетёном кресле, которое Степан сделал специально для неё. На коленях лежит недовязанный детский носок, но мама давно забыла о спицах. Всё её внимание принадлежит внукам.

Нина Петровна цветёт.

После болезни она будто получила вторую молодость. Румянец вернулся к щекам, глаза сияют, а в волосах всё чаще появляются новые заколки. Мама уверяет, что следить за собой её заставляют дети.

— Не могу же я ходить перед внуками старухой, — объясняет она.

— Они ещё не понимают, во что ты одета.

— Машенька всё понимает.

Будто подтверждая её слова, дочь поворачивает голову и улыбается беззубым ртом.

Мама тут же подхватывает её на руки.

— Вот видишь? Бабушкина красавица.

— А Ваня чей?

— Ваня дедушкин. Такой же серьёзный.