Книга Сделка с миллиардером: Черный перец и ваниль, страница 49 – Мари Ли

Я изо всех сил старалась не нагружать Руслана своими семейными проблемами. В конце концов, наш договор изначально был сугубо деловым, с четко прописанными границами. А когда он внезапно перерос в нечто гораздо большее, когда рухнули стены, мне тем более не хотелось выглядеть классической содержанкой, которая, почувствовав власть, начинает тянуть из богатого мужчины деньги на лечение многочисленных родственников. Моя гордость не позволяла мне просить. Я твердо планировала оплатить маме хорошую путевку в санаторий и полноценную реабилитацию из самых первых доходов моей собственной кофейни.

— Руслан... — я неуверенно ковырнула пышный сырник серебряной вилкой, избегая его пронзительного взгляда. — Понимаешь... мама сейчас не в лучшей форме. Ей тяжело говорить. А больница там... скажем так, это далеко не пятизвездочный отель и не твои любимые закрытые клубы. Там стойкий, тошнотворный запах хлорки, облупленные зеленые стены, сквозняки в коридорах. В палате лежат еще пять женщин. Может, лучше немного подождем? Когда ее выпишут домой, когда она окрепнет, тогда и познакомим вас в нормальной обстановке?

Он медленно опустил чашку на блюдце. Посмотрел на меня своим фирменным, тяжелым взглядом, в котором сейчас, к моему удивлению, плескалась лишь мягкая, понимающая насмешка, смешанная с нежностью.

— Аня, — его голос прозвучал как бархатный приговор. — Я женюсь на тебе, а не на интерьерах муниципальной больницы. Я видел в этой жизни вещи пострашнее облупленных стен. В пять часов вечера я буду там. И это не обсуждается.

Через два часа тяжелый, бронированный черный джип с невозмутимым Маратом за рулем плавно затормозил у ржавых, покосившихся ворот городской клинической больницы № 15.

Контраст между роскошным автомобилем Багирова стоимостью в несколько квартир и этим серым, унылым зданием советской постройки с подтеками на фасаде был настолько разительным, что мне стало физически не по себе. Я быстро выпорхнула из теплого, пахнущего дорогой кожей салона, прижимая к груди тяжелый пакет с отборными фруктами и соками, и, поеживаясь от пронизывающего ветра, торопливо направилась к главному корпусу.

Пройдя строгую вахтершу, я поднялась по выщербленным каменным ступеням на третий этаж, в отделение неврологии. Я по привычке, с закрытыми глазами, свернула в длинный, тускло освещенный мигающими люминесцентными лампами коридор. Старый линолеум, уложенный елочкой, скрипел под ногами. Запах дешевого дезинфицирующего средства, немытых тел и больничной еды ударил в нос.

Я направилась к палате № 314, мысленно готовя себя к тяжелому зрелищу. Мама лежала там у самого окна.

Но, перешагнув порог палаты, я замерла, как вкопанная.

Кровать у окна была абсолютно пуста. Матрас был заправлен чистым, нетронутым, отглаженным бельем. Тумбочка сияла пустотой — ни маминых очков, ни кружки, ни стопки старых журналов.

Пакет с яблоками едва не выпал из моих внезапно ослабевших рук. Сердце ухнуло куда-то в желудок, пробивая ледяную брешь в груди, а пульс сумасшедшим набатом застучал в висках. В голове мгновенно пронеслись самые страшные, самые черные сценарии. Второй инсульт. Ухудшение. Реанимация.

— Нина Алексеевна... где? — сдавленно, чужим, сипящим голосом спросила я у проходящей мимо по коридору молодой медсестры с лотком медикаментов. — Скворцова? Ой, простите, я девичью фамилию мамы назвала от нервов... Смирнова Нина Алексеевна! Из триста четырнадцатой!