Книга Наследник пепельного клана, страница 10 – Андрей Любимов

— Хватит.

Она наконец посмотрела на его левую руку и окаменела.

— Это кровь?

— Не вся моя.

— Замечательно. Значит, остальное ещё можно починить. Снимай сюртук.

— Сначала скажи, кто в доме.

— Я, — сухо ответила Марфа Егоровна. — Ещё Клим. И девочка в архивной комнате.

— Какая девочка?

— Та, которая уже третий месяц копается в старых бумагах и не хочет уезжать, хотя дважды предлагали. Сначала я думала, что дура. Потом — что шпионка. Теперь думаю, что и то и другое вместе, только в полезной пропорции.

Алексей чуть повёл бровью.

— Имя?

— Вера Ланская.

Этого имени он не помнил.

Марфа Егоровна это заметила и поджала губы.

— Не морщись. Она не из великих. Из канцелярских. Дочь покойного архивариуса окружной герольдии. Отец умер осенью, бумаги после него хотели списать, а она полезла разбирать то, что никому не выгодно помнить. Каким-то образом добралась до нас. Я сперва хотела выставить. Потом увидела, что она по ночам чинит описи, которые другие резали ножом. Оставила.

— А Клим?

— Жив, старый упрямец. Хотя после зимней горячки я думала — всё, не поднимется. Но ему, видимо, ещё не надоело ругаться с миром.

Алексей кивнул.

Имя Клима он помнил слишком хорошо. Клим Савчук, бывший боевой вассал дома Пепельных, инструктор внутренней дружины, человек, который однажды научил его выбивать нож из руки быстрее, чем успеваешь испугаться, а позже — смотреть на страх как на бытовое неудобство, не более. Шесть лет назад именно Клим, кажется, и вытащил его из огня. Или почти вытащил. Та ночь осталась в памяти кусками: дым, раскалённые балки, чьё-то плечо, залитое кровью, холодный снег на лице.

— Где он? — спросил Алексей.

— В оружейной. Чинит то, чему давно место на свалке. Сказал, пока у дома есть хотя бы один карабин, он не сдан.

Марфа Егоровна щёлкнула пальцами.

— А теперь сюртук. И не заставляй меня повторять.

Он подчинился. Пальцы правой руки ещё слушались, левая двигалась хуже. Когда ткань стянули с плеч, рубашка у локтя уже темнела от запёкшейся крови.

Марфа Егоровна взглянула и выругалась так спокойно, будто перечисляла продукты на кухню.

— Чем тебя?

— Алхимическим.

— Чудесно. Как всегда, даже умирать тебе нужно с выдумкой. На стул.

Она повела его не в гостиную, а в бывший кабинет врача на первом этаже, который за последние годы, судя по всему, превратился в домашнюю перевязочную. Узкая кушетка, шкаф с остатками склянок, таз с водой, спирт, бинты, банки с травами, печь, дававшая больше дыма, чем тепла. На подоконнике стояла керосиновая лампа. Свет у неё был жёлтый, жёсткий, беспощадный.

Марфа Егоровна разрезала рукав ножницами.

— Ну? — спросил Алексей, когда она наклонилась ближе.

— Ну — плохо, — ответила она. — Но не смертельно. Иначе бы ты уже начал бредить родовыми добродетелями и просить священника.

— Меня сегодня уже пытались убедить, что я опасен для общества. Не хотелось бы добавлять им аргументы.

— Общество переживёт.

Она промыла рану. Боль вошла в тело такой ясной белой линией, что Алексей невольно вцепился пальцами в край кушетки.

— Терпи.

— Я и терплю.

— Ты скрипишь зубами так, будто сейчас сломаешь мебель.

— Мебель переживёт.

Марфа Егоровна бросила на него быстрый взгляд. На секунду в её лице мелькнуло нечто, похожее на облегчение. Наверное, она услышала в нём нечто прежнее. Или просто убедилась, что он ещё не превратился в бледную тень, которую можно уложить в постель и списать на слабость.