Книга Там, где крадут сердца, страница 86 – Андреа Имз

— Будешь ждать здесь, пока я не вернусь. – Сильвестр, видимо, хотел произнести эти слова властно, но вышло обиженно.

Мы одарили друг друга злобными взглядами. Оказывается, можно быть влюбленной – и одновременно испытывать отвращение к предмету своей любви. Я подняла целехонькие тарелки, не отводя взгляда.

— Я бы их опять разбила, но вы же наверняка их склеите волшебным образом и израсходуете на это чье-нибудь сердце. Они этого не стоят. Ничего этого не стоит.

Волшебник застегнул плащ до самого подбородка.

— Можешь идти, – величаво распорядился он.

Я закатила глаза и затопала к выходу, надеясь, что его придушит его же собственный высокий ворот.

* * *

Я исходила злостью на кухне, возясь с корочкой пирога с голубями и намеренно избегая волшебника до тех пор, пока он не отбыл; в голове у меня не было ничего, кроме сердечек. Я лелеяла гнев, как любимое дитя у груди, заботилась, чтобы он рос и набирался сил, помогая мне подготовиться к боли, которую мне суждено вынести.

На корочке я бессознательно изобразила сердце, по-детски просто и симметрично. Оно совсем не походило на настоящее – кривобокий комок с торчащими, как щупальца, клапанами. В мясной лавке я вдоволь на них насмотрелась.

Я не слышала ни топота копыт, ни отъезжающего экипажа, но как только волшебник покинул Дом, я это почувствовала. Карета катилась быстро, и так же быстро нарастала боль. Совсем как когда я добиралась сюда из деревни, только теперь боль становилась сильнее с каждой милей, отделявшей меня от Сильвестра: волшебные лошади бегают быстрее настоящих.

По мере того как невидимая веревка, связывавшая нас, натягивалась и перетиралась, я сгибалась пополам, пугая Корнелия, который отпрыгивал назад, распушив хвост посудным ершиком. Рука с силой упала на край пирога, и сердечко смялось.

— Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил кот.

— Нет.

Я оперлась о черную стену; после отъезда волшебника она стала на ощупь как плоть, хоть и осталась жесткой. От этой теплой черной массы меня замутило.

Дом в отсутствие Сильвестра казался враждебным и странным, он перестал быть знакомым и домашним, словно и не был таким никогда. Боль терзала меня хуже прежнего, она накатывала волнами, и каждая волна все стремительнее несла меня к ужасающему берегу.

Может быть, я просто забыла эту пытку – говорят, женщины забывают родовые муки и уже через несколько лет начинают снова мечтать о ребенке.

Я упала на стул и уронила голову на руки, представляя себе волшебника. Вот карета въезжает в деревню, как в день, когда меня зацепило, – темные завитушки, спицы усыпаны блестками.

Я представляла себе, как дверца кареты открывается, как открылась тогда, и выходит Сильвестр: дивно сияют сапоги, и свет бликует на таких же дивных скулах. Я представляла себе, как он отбрасывает черные кудри набок, оглядывает толпу серо-голубыми глазами, как задерживает взгляд на девице помиловиднее – вроде Холли или какой-нибудь ее подружки.

Она проталкивается к нему сквозь притихшую толпу, оступаясь, словно в замешательстве, а он протягивает белую руку и затаскивает девушку в карету, закрывает дверцу и задергивает бархатные занавески.

Что будет дальше, за этими занавесками? Может, он скажет ей на ухо что-нибудь нежное – так же, как ослепил ее своей красотой. А может, увлажнит ее удивленный рот поцелуями. Может быть, длинные белые пальцы расстегнут на ней лиф или раздвинут ей ноги.