Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 136 – Ри Даль

Я молчала.

Долго.

Потом подняла на него глаза.

И сказала тихо, спокойно:

— Я тебе верю, Хальдрим.

Он смотрел на меня, как смотрят на человека, который дал тебе воду, когда ты уже думал, что сгоришь от жажды.

— Гайлина, — выдохнул он. — Гайлина моя.

— Я тебе верю, — повторила я. — Но мне сейчас всё равно очень плохо.

— Я знаю. Прости.

Я отвернулась. И мы оба, не зная, что ещё сделать, просто сели плечом к плечу у стены, у трупа женщины, которая хотела меня сегодня убить, и долго молчали.

И в этой нашей долгой тишине было всё. И моя надорванная, страшная, ещё не до конца дошедшая до меня боль. И его виноватое, тяжёлое, мужское молчание. И понимание того, что между нами в эту ночь произошло одновременно и худшее, и какое-то совсем новое и важное — потому что я ему всё-таки поверила, и он это, кажется, понял до конца.

Снова раздались торопливые шаги по коридору. Мы одновременно вскинули головы. И оба ожидали увидеть на пороге Брегарда.

Но в проёме двери стоял один Торстен. Один, без Брегарда. И лицо у Торстена было такое, что я мгновенно поднялась на ноги, забыв обо всём.

— Конунг, — сказал он тяжело, и я услышала, как у него сорвался голос. — Конунг. У нас… плохо.

— Что? — Хальдрим тоже поднялся.

— Брегарда нет.

— То есть?

— Я обошёл его покои. Я обошёл малый зал. Я заглянул к нему в кладовку, где он обычно спит. Его нет, Хальдрим. Нигде. И слуги его не нашёл. И людей его нет.

— Как?

— Не знаю. Ушёл. Брегард ушёл, и...

Хальдрим побелел ещё сильнее, чем когда увидел Виндис на полу.

— Кто ещё?

Торстен сглотнул.

— Все его люди тоже.

— Всё.

Торстен отрицательно мотнул головой.

— Рагнильды тоже нигде нет.

— Улаф?

— И Улафа. И Тельмиры. Я искал по всему дому. Нет.

Я подняла к лицу обе ладони.

— Сколько? — глухо спросил Хальдрим. — Сколько всего ушло?

— Парни мои бегают сейчас по дворам. — Торстен сжал челюсти. — Считают. Но если коротко… — он поднял на конунга глаза, — то человек пятнадцати. Но это, боюсь, ещё не всё.

Хальдрим закрыл глаза. Постоял так. Затем грузно опёрся рукой о косяк, словно ему сделалось тяжело стоять.

Я подошла. И, не задумываясь, не размышляя, положила свою ладонь поверх его. Он сжал мою ладонь — крепко, до боли.

— Гайлина, — выдохнул он, не открывая глаз.

— Я слышу, Хальдрим.

— Они ушли.

— Я слышу.

— Нас предали, — выговорил он, и я больше не нашла, что сказать.

Утро на следующий день после той страшной ночи занималось медленно, тяжело и без всякой милости, и я, стоя у деревянной решётки окна нашей спальни, в которой меня ещё несколько часов назад едва не лишили рассудка, смотрела сквозь бесконечный снегопад на восток и не могла понять, что во мне сейчас пустее — голова или сердце.

Тело Виндис унесли. Хальдрим и Торстен сделали всё без свидетелей, без шума, плотно завернув в шкуру и заложив пока в дальнюю кладовую длинного дома, куда даже Тельмира, будь она даже тут, заходила редко. На полу спальни осталось только тёмное, уже подсохшее пятно, въевшееся в доски, которое сначала я обходила, а затем решила просто прикрыть шкурой — с глаз долой.

Хальдрим стоял у меня за спиной, и я слышала, как он дышит, медленно и тяжело, как дышит мужчина, которого с одной стороны душит вина перед женой, с другой — забота о двух с половиной сотнях людей, спящих или, вернее, не спящих в этот час, незадолго до рассвета, по всему Тундгарду, а с третьей — глухое, ровное, страшное знание того, что предательство, которое его поджидало все эти дни, сегодня ночью наконец случилось.