Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 104 – Владимир Короткевич

— Это еще кого бес по ночам носит? – хрипловатым голосом спросила тень. – Вар ^[128]! Ветер! Лечь. Так что вам надо?

— Я – Антон Космич. Из города. Мне нужен лесник.

— Ну, я лесник. Сальвесь Тетерич.

— А-а… Андрон Сай?

— Это мой тесть.

— Женились на его дочери? – спросил я, как будто человек может нажить себе тестя каким‐то иным способом.

— Гм. На Ганне.

— А тесть где?

— Так он на отдыхе теперь. Только какой там отдых? Каждый день «вечерний обход» делает. Совсем как ребенок. Да иногда на могилке сына посидит.

— Слыхал я эту историю.

— Бывают просветления, но не часто. Вот уже ближе к лету. – Он говорил по-прежнему сухо. Не осмыслил подтекста моих слов. – Дочь тоже была свидетелем, но теперь на Нарочи в санатории. А я что знаю? Я примак, человек сторонний.

— А мне вот и нужно попытаться распутать эту паутину.

— Было такое, – опять‐таки сухо и спокойно говорил он. – Был у нее брат… И что был провокатором, ходили такие слухи. Но это я мог бы такое говорить. – Голос его повышался и вдруг сорвался чуть не на крик. – Сам про свою семью я волен говорить все. Тут я себе пан. А другому, кто вздумает нагло повторять гнусное вранье, я того оборвать сумею в секунду. Чем околачиваться под чужими заборами – занимались бы делом. Отваливай, пока не попробовал, что такое заряд крупной соли в ж… Целуй пробой и шагай домой.

Псы, услышав гневную интонацию, встали. Уставились на меня. Слева здоровенный мордастый гончак, черно-рябой, в подпалинах, с широкой головой и тупой мордой, мощного сложения, а роста – минимум восемнадцать вершков.

Справа – тоже здоровый (но меньше собрата, всего сантиметров восемьдесят) кобель, серо-рябой, более высокий в ногах, поратый ^[129]. Мне стало не по себе.

— Не дрейфь, – с оттенком презрения сказал хозяин, – не дрожи. Пока не скажу – не кинутся.

— А я и не дрожу. – Хозяин, по-видимому, был удивлен моим нахальством, потому что я достал сигарету, протянул пачку ему (он не взял) и сказал: – Здесь вот этого, серо-рябого, нужно бояться. Кому‐то, конечно, другому, но не мне.

— Почему? – насмешливо спросил Тетерич. – Он ведь меньше.

— Порода злая.

Доводилось мне когда‐то писать в одной из работ о собаководстве в древней Беларуси. И, кажется, это был один из немногих случаев, когда такая отвлеченная материя пригодилась мне в конкретной жизни. Отсюда вывод: абстрактных, ненужных знаний нет. Такое может случиться, что только знание того, какой чешский король разбил монголов, спасет твою жизнь, и тогда ты от радости и Кузьму отцом назовешь.

— Это какая же?

— Это вандейский грифон, – сказал я. – Порода от «брака», как говорится, вандейских гончих с бретонскими грифонами (видишь, от их рыжей масти и у этого подпалины есть). Страшно злые. Для охоты на диких кабанов лучше не найдешь. Ну и при загоне на волка почти всегда первые…

Сальвесь вдруг сел рядом со мной и вытащил сигарету.

— Ну а этот, эти – добрые к людям. И удивляюсь я, где это ты, лесник, и, видимо, хороший егерь, две такие редкие породы добыл? Даже в Минске их встречать не доводилось.

— Удалось чудом, – хозяин явно подобрел.

— И в самом деле чудеса на колесах. Таких брудастых ^[130], как ваш Ветер, мне не доводилось видеть. А Вар! Это же стэгхоунд, или оленья гончая. В прошлом веке даже Сабанеев Леонид Павлович (а он охоту и собак знал, как никто, и я скорее Богу или себе самому не поверю, нежели ему) насчитывал в Англии – и только в Англии – всего двенадцать стай, или свор, потому что каждая с одной сворки, с одного смычка спускается.