Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 106 – Владимир Короткевич

— Видите, – сказал он, когда мы подходили к дороге, – немного же мы узнали… Ничего, приедет жена – она, может, больше расскажет. Я дам знать.

Оставшись один и глядя на огоньки, возможно, последнего пригородного автобуса, я все еще словно видел дом лесника и тень человека на крыльце. Человека, глядевшего в ночь.

Мне снова повезло. Когда я вылез из автобуса, не заходившего в Ольшаны, а прямиком направлявшегося в Кладно, увидел, что мое место занимает какой‐то человек, который показался мне как будто знакомым, а от остановки собирается отъезжать на какой‐то странной таратайке, помнившей, пожалуй, отца последнего Ольшанского, пан фольварковец из-под Ольшан Игнась Яковлевич Высоцкий собственной персоной.

— Стой, волк тебя режь, – прикрикнул он на коня и улыбнулся мне. – Вот и вам повезло. Не надо тех километров топать.

— Что, подвозили кого‐то?

— Да так, контролер-ревизор один был в Семериках. Дошагал до Ольшанки эти четыре километра. И Гончаренка встретил. Знакомые. Тут бухгалтер к председателю: «Пускай его Высоцкий подвезет. Зачем человеку ноги бить? Ну и, глядишь, пригодится когда‐нибудь». Ольшанский ему: «Нужно так хозяйство и твои сальдо-бульдо вести, чтобы контролер-ревизоров только из деликатности на остановку подвозить. Чтобы знал, что это мы не из страха, а уважение ему оказываем. Ладно, пускай Высоцкий отвезет». А мне что? Я и повез. Служба такая.

— И что за человек?

— Да странный какой‐то, молчун. Только и крутит ус да, когда возле замка ехали, спросил, он ли это и есть.

— Что‐то он мне показался похожим на кого‐то.

— Да и мне поначалу, издалека. Где‐то когда‐то будто бы видел. Потом присмотрелся – нет, совсем незнакомая рожа.

Темные купы деревьев временами почти смыкались над дорогой, образуя тоннель. И в конце его мерцала низкая колючая звезда. Крикнул, заплакал, захохотал в чащобе филин. Поздновато. Их «песни» отошли вместе с весной. Хотя бывают среди них особи, которые плачут и хохочут летом, даже ранней осенью.

— Ну а вы откуда, как говорится? – спросил Высоцкий.

Врать было не с руки. Много людей видело меня в Замшанах, некоторые (поздние сморчки, видимо, собирали для аптеки) – на тропе, ведущей к урочищу. Да и не люблю я этого занятия, кроме тех случаев, когда иначе – никак. И, самое главное, чему учила меня покойная мать и что я запомнил на всю жизнь: «Врун должен иметь хорошую память». В самом деле, должен, чтобы о каких‐то событиях не солгать одному и тому же человеку совсем по-разному. Либо просто проговориться ненароком, что не в Могилев ты ездил, а совсем в Гомель, где живет бывшая возлюбленная, о существовании которой жена или, еще хуже, невеста очень хорошо знала, но считала это «грехом молодости, когда он еще не был знаком со мной».

— Из Замшан еду.

— И в Темном Бору были? – Мне показалось, что он на миг словно напрягся, но это он просто погладил коня по репице. И снова та же ленивая грация.

— И там был.

— Ну и что вы там выкопали? Ведь это ж, наверное, дело того самого Юльяна Сая?

— Того самого.

— О, Господи, как же оно мне осточертело. Столько лет минуло, а все равно как начнет вспоминать кто‐нибудь «дела давно минувших дней» и что было «за польским часом», и стоит ему то дело вспомнить – непременно какая‐нибудь зараза на меня покосится. Хоть ты от людских глаз в самбук ^[132] беги или в коноплю.