Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 147 – Владимир Короткевич

…Кто‐то бесшумно опустился рядом со мной на ступеньку. Я и не заметил совсем, когда он подошел. Просто уже когда был совсем близко – что‐то промелькнуло перед глазами, будто сама ночь взмахнула черным крылом.

Хилинский сидел рядом и разминал сигарету. Н-ну и ну! Теперь понятно, почему ты, Адам, с такими талантами до сих пор не пропал и в будущем, даст Бог, не пропадешь.

— Вот… еще парой слов с тобой перекинуться надо.

— Думаешь, я не замечаю? С самого утра вокруг меня, как кот возле сковороды со шкварками, ходишь. Все хочешь сказать что‐то и не решаешься. Так, словно по листочку с кочана капусты сдираешь, вместо того чтобы сразу за кочерыжку взяться.

Хотите верьте, хотите нет, а я был ужасно зол. Может, из-за памяти Марьяна, может, из-за моей неудачи, может, из-за этой манеры Щуки никогда не говорить о главном. Только меня просто душил гнев на эту политику умалчивания, на хождение вокруг да около, на разговоры экивоками. Гнев. И, странно, ни на кого иного, как на Хилинского. Наверное, потому, что первым попал под руку.

— Чертова, холерная, так ее и разэтак, хамская манера. Что‐то вроде шутки невоспитанного и глупого приятеля… Посылка… Распаковываешь. Одна бумага… вторая… Одна коробка… вторая… третья… куча коробок. И в последней, внезапно, какашка. Или что‐то еще хуже… Вершина их юмора. А может, и бриллиантовый перстень… вместе с пальцем замученной крепостной актрисы. С пальцем, ведь добром все такое редко кончается.

Хилинский только головой покачал. А я закипал все больше: от злости на неудачника – самого себя.

— И потом… мало у кого из нынешних актрис имеются очень уж ценные бриллиантовые перстни. Если они, конечно, не за лауреатом, директором крупного завода или за… администратором по снабжению.

— Сердитесь? Ну-ну, – только и произнес он.

Но меня начало уже заносить. Я говорил все это Хилинскому. Одному из тех, кого я на сто процентов уважал и на сто пятьдесят любил.

— У меня был приятель. Нессельроде. Потомок того ^[188] или нет – не знаю. Но бабушка его была «из бывших». – Я источал яд и от злости на самого себя был готов разорвать соседа по площадке на куски. – Одно время он был профоргом и – хотите верьте, хотите нет, – а платил ему профсоюзные взносы рабочий Пушкин… Ну, это к делу не относится. Так вот, эта бабушка говорила о нынешних, что «Боже, это ведь не актрисы, это ведь гражданки». И правильно! Какие там содержанки, какие оргии у «Яра»? Годовой моей зарплаты не хватит, чтобы побить все окна и переломать мебель хотя бы в «Журавинке» ^[189] (не говоря о кратчайшем пути оттуда в милицию), а тем более не хватит, чтобы преподнести, скажем, актрисе НН бриллиантовое колье. Да она и не возьмет.

— Ворчите? Ну-ну.

— Да и она не возьмет. У нее муж, дети, она сосисками в буфете перекусывает. И это хорошо. Свинства, по крайней мере, нет. Так что перстня не будет. А будет в этой вашей последней коробке непременно какая‐нибудь гадость… Ну, я – дело другое. Но Щука?! Щука такого пустяка разгадать не может?! Ходят вокруг да около. А кто‐то действует… Пустословие и безделье… Погубленное время.

— Напрасно ты так, – сказал Хилинский, – я думаю, он не тратит времени зря. Беда в том, что (пока) тому или тем удается опередить его.

— Ладно, – мрачно сказал я, – ну-ка, где ваша кочерыжка?