Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 146 – Владимир Короткевич

14. Почему Лопотуха кричал об убийцах? Почему вопил из бойницы, что замок – его крепость? Что он там сторожит? А может, это действительно его убежище, когда ищет одиночества?

15. Огонек во второй башне. Шифрованная надпись указывала на третью. (Существует ли здесь какая‐то связь или хотя бы просто микроскопический смысл?)

16. Местные, здешние люди, присутствующие во время немецкой акции с архивом и расстрелом. Кто они?

17. Банды Бовбеля и Кулеша, уничтоженные нашими. (Могло ли быть, чтобы кто‐то из свидетелей акции был из тех, здешних, был в банде и все же остался в живых? Тогда он как будто единственный «наследник». Но вряд ли. Сомневаюсь. Уничтожили тех бандитов подчистую.)

18. Мои кошмары. Может, действительно сам воздух Ольшанки отравлен преступлением, подлостью, безумием и неистовством войны?

19. Кто тогда ночью пробивал в башне (моей, третьей) стену и вел со мной дуэль фонарем и камнями? Лопотуха? Вряд ли. А может?

20. Кто выдал подполье, в котором был нынешний ксендз? И жив ли он, тот? И не макал ли во все это дело пальцев ксендз с его неестественным фантастическим способом жизни? С его катакомбами? С тем неожиданным толчком мне в спину? Хотел помочь перепрыгнуть? Или, может, столкнуть?

21. Остался ли в живых кто‐нибудь из тех, кто организовывал «санитарную акцию»? И где они, если остались? За рубежом и имеют здесь руки? Или присутствуют собственной персоной?

22. Мог ли узнать кого‐нибудь из бандитов Гончаренок, прежде чем убежал из-под расстрела? Нет, спрашивать не надо. Может, и узнал бы, но боится за жизнь? Хотя по его поведению в войну как‐то не похоже.

23. Родственники Высоцкого ни при чем. Один погиб как подлец и бестия. Второй – как герой. Один род – и какие разные люди. Поездки в Темный Бор и в Кладно к прокуратору, – таким образом, только окончательное шельмование одного и реабилитация памяти второго, а к делу не относились.

Ну вот, двадцать три вопроса. Некоторые разделяются на два-три. И ни на один нет ответа.

Полное поражение, полный разгром и моей логики, и моего разума, и моего умения разбираться в людях. Разгром, результаты которого я только что подвел. Если бы не слово, данное Станиславе, можно было бы завтра же уезжать отсюда. Не с твоим, братец, умом разбираться во всем этом, в чем, может, и смысла нет, а имеется лишь стечение обстоятельств. С твоим умом, братец, только на печке сидеть. Что ж, покончим с этим, хотя и жаль. Но что поделаешь, если здесь невозможно собрать в одно ничем не связанные нити, если из этих нитей никакого покрывала не соткешь. А если и соткешь, то по узору и подбору цветов это будет покрывало, сотканное слеповатым безумцем.

Я вышел на крыльцо, сел на ступеньки и безнадежно закурил. «Крахом окончилась ваша поездочка, друг Космич».

На улице остановилась тень. Видимо, всматривалась в мой силуэт на светлом прямоугольнике двери.

— Космич, вы? – Это был голос Ольшанского.

— Ну, я.

— Лопотухи здесь не было?

— Нет. Я что, сторож при нем?

— Да не в этом дело. Я велел ему ехать с мукой на нашу пекарню. И вот, черт побери, конь к мельнице один пришел.

— Не знаю, где он, Ничипор Сергеевич.

— Гм. Черт… чтобы его Бог любил. Снова какой‐то заскок, что ли?

Махнул рукой и ушел.

Над Ольшанкой катилась уже ночь. Ночь моего поражения. А деревенское небо не то, что в городе, – словно празднуя это поражение, высыпало вверху тысячи, десятки тысяч звезд, то ласковых, мерцающих, а то и колючих, как ледяных. Сияло небо вот так и четыреста, и триста лет назад, и сегодня сияет, и также безучастно будет сиять потом, когда обо мне и думать забудут.