Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 144 – Владимир Короткевич

Странно, истерические нотки в голосе Лопотухи исчезли; он теперь говорил тоже тихо и почти спокойно. Иеремиада уступила место спокойной беседе, спокойным движениям рук врача и больного. И руки эти поочередно ложились то на колено, то на плечо партнера.

На наших глазах творилось чародейство. Мы притихли, как ошеломленные тем чудом, свидетелями которого были.

А минут через сорок Лопотуха встал, пожал врачу ладонь и произнес почти спокойным, почти нормальным тоном:

— С понятием вы человек. С понятием… Но здесь надо беречься и умным. Земля заражена. Я вот тоже был изрядно учен, а что я теперь?

Махнул рукой и пошел. Не обычной, слегка развинченной, а довольно твердой, уверенной походкой. На повороте обернулся, помахал рукой и исчез.

Лыгановский вздохнул, подошел и сел возле нас.

— Ну как? – спросил я.

Врач пожал плечами, помолчал пару минут и, обводя нас взглядом, стал говорить:

— Не попал он в мои руки с самого начала. Давно был бы здоров. А так общение с остальными людьми не совсем нормальное из-за местных событий. Однако время свое возьмет. Вполне возможно, что через определенный отрезок времени он станет почти нормальным человеком… Во всяком случае, он на пути к этому.

— Да что с ним такое? – спросил Гончаренок.

— Историю его вы знаете. Страшная история… Ну и он, говоря популярно, чтобы вы поняли, возвел вокруг памяти словно защитную стену. Не желает вспоминать прошлое. Опасно. Многие люди в таких случаях начисто забывают прошлую жизнь. Наступает так называемая амнезия. Словом, если у таких не восстанавливается память – считай, все потеряно. Как правило, забывают даже имя. С самого начала было удивительно, что этот кое-что помнит… И это кое-что восстановилось у него приблизительно через месяц после трагедии… Но он осознал, что не все помнит, не все желает помнить. И в этом смысле почувствовал себя слегка раскованным: попробуйте, возьмите меня, не совсем нормального, голыми руками.

— Но ведь всякое временами вспоминал, – сказал Хилинский.

— Да. Для него воспоминания – отвращение и физическая боль. И, однако, в сознании сохранились островки и такой памяти. Внутренние и для внутреннего потребления. И, однако, это не симуляция безумства, полоумия, дезориентации в повседневном опыте… Этого подделать нельзя… Нельзя подделать, скажем, такое, что обувь снять не может. Это может быть только с действительно душевнобольными. А этот – нет. Этот не совсем от мира сего, но ясно осознает, где он, и держит себя нормально. А со временем все нормальнее и нормальнее.

— Думаете, может вспомнить все? – спросил я.

— Многое, если не все, – серьезно ответил Лыгановский. – И этот порог не за горами.

…Расстались мы довольно рано. «Гости» пошли со Сташкой на Белую Гору, а я решил сесть и, на прощание с этим паршивым делом, подвести итоги. А подведя то, чего нет, бросить все к дьяволу, уехать домой, вручить это «нет» Щуке и закатиться на остальные полтора-два месяца куда‐нибудь на хутор. И работать. А может, «дикарем» куда‐то на Форос или в Перевозное, где поменьше людей, а лишь море да голые скалы.

Сел, положил перед собой блокнот. Начал записывать, стараясь, чтобы все шло чередом.

Ну и что там получилось в порядке очередности:

1. Визит встревоженного Марьяна. Его разговор с каким‐то человеком на выставке. Предложение продать Книгу. (Кто был этот человек? До сих пор неизвестно.)