Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 163 – Владимир Короткевич

— До завтра.

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось с нами в жизни – всегда до завтра.

— Боюсь, – сказал я. – А вдруг что‐нибудь непоправимое?

— Все равно – до завтра. Ничего такого нет, чтобы отнять у нас вечное «завтра».

Ноги сами несли меня по склону. Я способен был взбрыкивать, как жеребенок после зимней конюшни. Все нутро словно захлебывалось, до краев переполненное радостью.

Была, однако, в этой радости одна холодная и рассудительная жилка уверенности. Уверенности и знания, которые вырастали бы и выросли, дай я им волю. Я им, однако, этой воли не давал сверх меры, переполненный только что происшедшим, новорожденным чувством ликования.

И я не давал воли внезапному озарению, которое пришло и не отпускало меня, став уверенностью и знанием. В этом была моя ошибка.

Но я просто не мог, чтобы в моем новом ощущении единства со всем этим безграничным, добрым и мудрым миром жили подозрения, ненависть и зло.

Я вступил в небольшую лощину, лучше сказать, даже широкое русло высохшего ручья. Слева и справа были довольно крутые косогоры, тропинка вилась по дну и выходила в неширокий проем, за которым, не мерцая, висела большая неподвижная звезда.

Тускло и таинственно стояли в котловине в каком‐то никому неизвестном порядке большие и меньшие валуны. Это было место, в котором старая народная фантазия охотно поместила бы площадку для совещаний различной более-менее вредной языческой нечисти. Она вымирает, но все равно в такие вот полнолунные ночи, когда вокруг светло и только здесь царит полумрак, сюда слетаются на ночное судилище Водяницы ^[194], Болотные Женщины ^[195], феи Метлушки ^[196], Огники ^[197] с болот, Корчи ^[198], Лесовики ^[199], Хохолы ^[200] и Хохлики ^[201] и другие полузабытые божки. Вспоминают, плачут по былому, творят свой суд.

Эта лощина – последний уголок их когда‐то безграничного царства. Эти еле видимые камни – их бывшие поверженные троны. Троны в лощине, в которой густо настоялась их тревога, бездомность и обреченность. Их последняя безнадежность в мертвой пустоши бездуховности.

И единственное живое – живое ли? – существо в этом мире заброшенности и хмурой тоски.

Нет, я не был здесь единственным живым существом. Передо мной как раз на том месте, где тропинка ныряла в узкую расселину, чтобы метров через десять вырваться на простор, возвышалась очень высокая тень человека.

Эта тень подняла руку и медленно опустила ее. Все это творилось в полном молчании, в котором было нечто, обещавшее недоброе.

Я оглянулся – еще одна тень блокировала второй выход, тот, через который я забрел в эту ловушку.

А я ведь все уже понял, я знал и мог предвидеть это. Но я, ослепленный своим счастьем, удушил свои предчувствия, не дал им воли.

И теперь поплатился за это.

— Вы кто? – прикидываясь полностью безмятежным, спросил я.

Он молчал. И вдруг на темном пятне лица тускло проявилась белая подкова – неизвестный улыбался.

— Впрочем, можете и молчать. Я знаю и так.

Их позы красноречивее всех слов говорили о том, что этому моему знанию я и обязан этой ночной встречей и что она не может не окончиться для меня худо. Так как моего молчания об этом знании нельзя было купить, но можно было добыть, повстречав вот так на узкой тропинке. Они и повстречали. И это была не первая их попытка добыть молчание любой ценой.