Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 168 – Владимир Короткевич

В момент падения прямо надо мной хлестнул, как будто толстым бичом, выстрел. Я уже поднимался, но подвела, поехала по влажной траве правая нога, и я чуть не ткнулся носом в траву, одновременно почувствовав, как что‐то обожгло левое плечо выше ключицы.

Гончаренок-Бовбель метнул‐таки нож, и, если бы я не поскользнулся, не подался вниз, этот нож сейчас торчал бы у меня из-под левой лопатки.

Теперь нож лежал на траве, и я подхватил его: все‐таки какое‐то оружие в руках. Хотя что оно значило против пистолета?

…И тут вспыхнуло вокруг с десяток карманных фонариков, и я, ослепленный, увидел только, как со склона взвилось в воздух длинное, черное в этом свете тело и как будто слилось с фигурой Высоцкого, насело на него. Одновременно с этим грохнул второй выстрел, который не попал в меня лишь потому, что «кучер», «возчик», или как там его, упал. И собака уже прижала его к земле, и держала в пасти его правое запястье.

В следующий момент они покатились по земле и ничего уже нельзя было разобрать. А я прыгнул на Бовбеля. С ножом. Он присел, чтобы избежать удара, ведь я в горячности мог‐таки полоснуть его или всадить ему куда‐нибудь нож по самую рукоятку.

Он ловко избежал удара и тем самым очень удобно подставил подбородок как раз под мое колено, которым я и не замедлил садануть изо всей силы так, что у него лязгнули зубы и он опрокинулся навзничь, всей спиной и затылком припечатал матерь-землю.

И тут я насел на него, перехватил правую руку с шипастым кастетом.

Мне нужно было дорваться до его глотки.

Третий выстрел откуда‐то. Куда? Я не знал этого, способный только драть, рвать на куски, грызть.

Когда меня оттащили, кровавый туман все еще стоял у меня в глазах. Я скалил зубы и хрипел. И лишь постепенно сквозь этот туман в свете фонариков начали проступать лица. Прежде всего я увидел Щуку… Потом незнакомого милиционера, который только что надел на Высоцкого наручники. У Игнася из правого предплечья бежала струйка крови.

— Застрелиться хотел, – сказал милиционер. – Сумел‐таки перекинуть ту игрушку в левую руку. Если б я не стукнул по ней – тут бы ему и последнее рыдание.

Теперь я уже различал и Велинца, еле оттащившего Рама за ошейник, и еще двоих незнакомых, которые закручивали за спину руки все еще полубессознательному Бовбелю.

Плыли передо мной лица Змогителя… деда Мультана с двустволкой в руке… Шаблыки… Вечерки… Седуна… Сташки…

Огни завертелись в моих глазах. Земля ушла куда‐то в сторону.

Хилинский (он держал меня справа) крепко сжал мой локоть.

— Держись. Держись, братец. Ничего. Все прошло.

А я остатками почти исчезнувшего сознания все‐таки чувствовал, что нет… нет… еще не все. Что‐то настойчиво сверлило мозг, должно было вот-вот все прояснить, но бесследно исчезало при первой попытке остановить, задержать его, догадаться. Последних стеклышек так и не было в этом калейдоскопе беспредельной лжи и коварной подлости.

Подъехала машина. Не знаю, как она называется теперь. А в средневековой Беларуси воз, в котором отвозили задержанных, назывался «корзинкой для салата» или «для капусты».

«Вот так. Несовременный вы человек, товарищ Космич. Несерьезный».

Арестованных повели к машине. Бовбель попытался было сказать что‐то вроде: «Не я начинал. Это другие…»

— Разочарован я в тебе, – презрительно плюнул Высоцкий и сказал нагло: – Ну вот, теперь на определенное время будем гостями министра внутренних дел.