Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 169 – Владимир Короткевич

— Наверное, не только его, – сказал я.

Надо было отомстить этой сволоте за «трубу архангела», и я решил пустить последний пробный шар:

— От всей души надеюсь, что это последние твои гости…

Он не пожалел слюны и сплюнул также и в мою сторону.

— Последние, Игнась Высоцкий… Он же Крыштоф в польское время… Он же Владак при немцах… И кто еще после войны… Кулеш?

Высоцкий вдруг рванулся в мою сторону с такой силой, что милиционеры едва удержали его. Лицо у него сделалось багряно-синим, жилы вздулись на лбу. Из горла вырывались уже почти не слова, а угрожающее и задетое, обезумевшее хрипение. И выглядел он как покинутый и затерянный навсегда в мире, где царит бесконечный кошмар.

— Ты… Гад… Ты.

— Ничего, – сказал я, – твой инсульт вылечат. Чтобы ты в третий раз не смылся куда‐нибудь. Чтобы хоть на третий раз получил трижды заслуженную «вышку».

Исчезло перекошенное лицо. Когда машина отъехала, я сел на траву и начал собирать и складывать в кучку какие‐то веточки и щепочки.

Сташка подошла и положила ладонь на мою голову.

…Снова горел костер на Белой Горе. Картошка, которую мы испекли, была съедена, хотя и была последняя, а не первая, осенняя.

Все равно было вкусно. Да еще с крупной кухонной солью.

И звезды над головой. И друзья вокруг. И глаза всех смотрят в один на всех огонь.

— Просто гнусные твари, – отозвался наконец я, уже почти успокоенный.

— Вот, – сказал Адам, – если бы это Клепча слышал, он бы сразу непременно и проникновенно произнес: «Что‐то я ни разу не слышал от вас слова “сознательный” и ему подобных».

— А ты поступай сознательно, – в тон ему отозвался я, – а не болтай чепуху. А то сознательно трепать языком и без тебя много любителей.

— А он сразу – к твоему директору, – улыбнулся Щука. – И скажет, что не место товарищу Космичу в дружных рядах науки, так как он дает некоторым пинка под задницу.

— Довольно. – Мне самому уже стало тошно от этой темы. – Закурим, что ли?

Хилинский поучающим тоном сказал:

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.

Я застыл с пачкой сигарет в руке. Опять что‐то словно внезапно стукнуло в мое сознание. Но что? Этого я так и не мог до конца понять. А тут и Адам своим вопросом довольно некстати нарушил мою собранность.

— Как ты дошел до своих выводов?

— Тьфу. Опять сконцентрироваться не дали. Здесь удивительно не то, что я дошел, а что столько посторонних вещей мою мысль отвлекали в сторону, но я, несмотря ни на что, все‐таки догадался. Как вы говорите, «дошел».

Действительно, с чего все началось? Ага, кажись, так.

— Однажды мне просто стукнуло в голову… Ну, словно вдруг совместилось несовместимое. Смерть, казнь двух братьев Высоцкого. Когда это происходило? С чем совпало?

— Ну, приговор Крыштофу Высоцкому – это, кажется, конец августа, – сказал Шаблыка. – Или середина.

— А что первого сентября произошло?

Поэт с мордой ковбоя и такими же манерами сказал:

— Война.

— Ну вот. Могли замешкаться? Могли.

— Мацыевский же выехал.

— И мог не доехать. Или подумать, что перед лицом вечности… один какой‐то.

— Ясно, – сказала Сташка.

— Трубить ему торжественный марш, – воскликнул Седун.

— Марши – паскудство… – вдруг сказал Мультан. – Не люблю маршей. Дрянь. Что военные, что свадебные. Все равно драка будет. И неизвестно еще, какая будет страшнее. С врагом или с бабой. Так что мне даже удивительно, почему это некоторые (неуловимый взгляд в мою сторону) сами в мешок лезут.