Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 179 – Владимир Короткевич

Это были они, мои люди, мой круг, мир, в котором было не страшно, а легко жить. И даже их говорливость в эти последние в данном случае минуты была простительна, так как мы свыклись друг с другом.

Молчали, вернее, разговаривали тихо, только Сташка с Хилинским. И по тому, как они то и дело поглядывали на меня, можно было догадаться, о чем у них шла речь. Сташка была грустная и тихая и больше кивала головой в ответ на слова соседа.

— А Велинец – юморист, – отчего‐то заливалась смехом Тереза.

— Хорош юморист, – бубнил Седун. – Это он с девками юморист. А тогда, в лощине… У него ведь за внешней хрупкостью сила. Да гибкая, как стальной прут, сжатая, как пружина.

— Ты, пан Змогитель, странно понимаешь свои отношения с людьми, – притворно сердился Щука. – Думаешь, почему стольким ты насолил, почему они рычат даже на твою тень?

— Это не трубные слова, – очень серьезно и тихо сказал «ковбой». – Моя жизнь в действительности, а не с трибуны принадлежит обществу. И пока я живу – моя привилегия делать ради этого общества все, что в моих силах. Нравится это некоторым или нет. А я хочу ради него полностью изничтожить себя к моменту, когда умру.

— Прощайтесь, – сказал Хилинский, – пора.

И был я расцелован всем сообществом вплоть до последнего. И понял я, что вел себя все время по большей части достойно и как следует. И это было хорошо, ведь они полюбили меня, а добиться такого – это было нелегким делом.

Все мои сели в машину. Все остальные смотрели на них, не очень‐то зная, что и говорить, как всегда в последние секунды.

Стояли группой. Одна Сташка стояла поодаль и не смотрела в мою сторону даже тогда, когда мои ноги сами понесли меня к ней.

— Прощай, Сташка.

— Прощай.

— Прощай, Сташка Речиц. Я очень, очень люблю тебя. Я уже и не надеялся, что мне будет дано в жизни вот так полюбить.

— И я.

Я взял ее за плечи.

— Слушай меня. Через месяц окончится твой сезон. Я очень хочу, чтобы море ждало к себе не одного меня.

— И я тоже.

— Я очень прошу тебя, ты никуда не заезжай, когда закончатся раскопки. Ты прямо с вокзала или из аэропорта езжай ко мне.

— Так сразу?

— Мы с тобой триста с лишним лет знаем друг друга. И всё молодые. Теперь я хочу постепенно, очень медленно стареть вместе с тобой. Хватит. Пора положить конец моему «подъезду кавалеров».

Все молчали, когда я поцеловал ее. Никто как будто даже и не видел.

И вот маленькая кучка людей стала уменьшаться и уменьшаться. Потом начали становиться меньше усеченные шестиугольные башни, черные стены, липы, залитые солнцем, арка врат. Потом, с пригорка, блеснули на миг голубизной пруд, речка и ее рукав, которые держали замок в объятиях.

Мелькнули колокольни костела, хатки, рассыпанные в долине. Все то, где я столько времени переживал ужас, опасность, холод тайны, где я нашел теплоту, дружбу и любовь. Теперь уж навсегда, если пожелает этого судьба.

Пригорок вырастал за нами, постепенно закрывая деревню.

— Прощай, Ольшанка, – шепнул я шпилю костела. – Прощайте, друзья. Прощай, Сташка моя. Прощай.

Снова закружили, замотали нас дороги. Водитель не хотел «давать кругаля» через Кладно, а взял напрямик, и потому километров сто нас не ожидало ничего, кроме полевой или лесной дороги. Я был рад этому. Еще не раскаленное солнцем небо впереди, сзади легкая вуаль пыли, по сторонам нивы или многокилометровые соборы из сосен, склоны и овраги, дубовые рати, тяжело выступающие на приречные луга.