Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 176 – Владимир Короткевич

— Я добьюсь, чтобы ее выбросили отсюда, эту мордасину. – У него снова был вид бешеного: фанатичный рот и огромные, жидко блестящие глаза. – И так сколько времени воздух осквернял. Столп веры. Основатель храмов, жертвователь костелам. Антихрист!

— Остановитесь, – лишь теперь догадался я. – Не надо. Ведь это осквернение праха.

— Да, – он водил остекленевшими глазами, – смертная казнь за смертность… Убийство одной души… из трех. Да, осквернение праха. Только думается мне, что это тот редкий случай, когда нечестивец тот, кто не осквернит прах. Такой прах! Не место здесь этому калу. О, Пан мой, Езус!

Он расстилал на полу дерюгу.

— Я знал до сих пор единственный случай такого воздаяния, такого отмщения. Прах Мартынова ^[207]… Возмездие Божие… Закон… Не думал, что второй случай произойдет здесь, что мне доведется воздавать.

Опустил голову:

— Наконец, ваше присутствие… Я не настаиваю на нем.

Я не заставил себя долго упрашивать. Выбрался наверх и пошел к костельной ограде.

Вдалеке виднелся пруд, куда ближе – курчавые купы деревьев вокруг замка. Еще ближе дорога и слева от нее сильно заболоченная низина. Или очень заросшее болото? Мне трудно сказать. Была эта большая яма ниже уровня речушки. Во всяком случае, сейчас, когда уже несколько дней стояла сушь. И потому в эту яму вяло и лениво сочились капли рыжей не то воды, не то грязи.

Но все равно на окружающий мир смотреть было веселее и утешительнее. С меня достаточно было за эти дни событий: всех этих катакомб, подземелий, темниц, скелетов.

Я вышел через врата и сел на лавочку под липами. Думалось почему‐то все о глупом. Что вот и закончились мои поиски, а все равно остается ощущение какой‐то незавершенности, как будто окончил алфавит где‐то на трех его четвертях. И еще думалось о липах, которым вот уже довольно скоро цвести. И вспомнился герой какого‐то произведения, комнатный интеллигент, который целый день ходил по квартире и возмущался, что вот где‐то кошки нагадили, а он никак не может разобраться где. И лишь вечером определил, что это совсем не кошки в квартире напаскудили, а это на улице липы расцвели.

Жихович появился где‐то минут через сорок, бросил к ногам узел и сел рядом со мной. Видимо, не столько отдохнуть, сколько предпринять еще одну – и наступательную – попытку оправдаться, вернее, убедить в своей правоте.

Я знал, что было в узле. Кости и череп, завернутые в дерюгу. Выгреб‐таки их в напрасном, неутолимом гневе. Словно продолжая свои мысли, он тихо сказал:

— Я и то думаю, я и то боюсь, что плохими были молитвы, которые люди возносили на этом месте много веков. Так как эта падаль лежала здесь. Это все равно, как молитвы в корчме, как молитвы на гноище, прости меня Матерь Остробрамская.

— Зачем вы так? – слабо противоречил я. – Разве ему не все равно?

— Это для вас все равно. А ему не все равно. И мне не все равно. Так как я верю, в отличие от вас. Верю, что он сейчас где‐то там скрежещет зубами. Даже если пожертвованиями, даже если меценатством купил себе чистилище вместо ада, где ему вечно надлежит быть.

Несколько ребятишек, которым, видимо, надоела возня людей возле замковых подземелий, появились на влажном сочном лужку возле болотца и начали гонять туда и сюда футбольный мяч.

Жихович смотрел сквозь них.