Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 175 – Владимир Короткевич

— Вот. Полагаю, хватит этого.

Зеленый полумрак – сквозь листву – лился в нижние окна костела. И чистый, ничем не затененный свет – в верхние окна. В снопах этого света скакали редкие пылинки. В левом нефе Божья Матерь на иконе, судя по всему, кисти Рёмера ^[206], плыла среди облаков, вознеся очи от грешной земли, от всего, что натворили на ней люди, и от надгробного памятника князю Ольшанскому.

Единственный луч из верхнего окна падал на лицо из зеленоватого мрамора и словно оживлял его. Широкое мужественное лицо, при жизни, наверное, будто из металла выкованное, угрюмые густые брови, рассыпанная грива волос.

И эта складка в твердо сжатых губах. Теперь я понял, почему мне не хотелось во время первой встречи с памятником связываться с этим человеком при жизни. Так как я знал, чтó он в этой жизни натворил.

И не твердость была в этом прикусе, а нечеловеческое жестокосердие и верное себе до конца вероломство.

Ложью была рука, лежавшая на эфесе меча.

— Она на Евангелии лежала, – словно отвечая моим мыслям, сказал ксендз.

Я опомниться не успел, как рука Жиховича молниеносно взвилась в воздух.

А затем он нанес сокрушительный удар киркой по этой мраморной, трупно-зеленоватой руке. Мрамор брызнул кусками во все стороны. Я едва успел перехватить руку отца Леонарда перед вторым ударом. В лицо, которое так напоминало мне кого‐то. Лицо, очерченное, отмеченное в своей беспринципности и бездушии как бы самой эпохой. Да и одной ли его эпохой?

Черствое, беспощадное, драконье лицо.

Мне с трудом удалось справиться с ксендзом. Так как в своем возбуждении и агрессивности он словно приобрел силу добрых десяти человек. И, наверное, с десятью мог бы справиться. Я забыл, как это состояние называют медики. Аффект? Нет, есть другое слово.

Но все‐таки мне удалось укротить этот взрыв неистовой силы.

А я подумал, как трудились бы вот эти его крестьянские, привыкшие к работе, жилистые руки. Подумал совсем в духе одного из наших поэтов.

— Побойтесь Бога, – вскрикнул я, борясь с ксендзом.

Но он уже сник. На место вулканического взрыва неестественной силы пришло успокоение. Как обычно в подобных случаях.

— Что вы делаете? – уже тише спросил я. – Это ведь ценность.

— Ценность не станет хуже от небольшой выбоины… И даже с большим любопытством будут смотреть на нее зеваки.

Он пошел в какой‐то закуток левого нефа и остановился перед окованной железом дверцей. Достал из кармана большой ключ. Отомкнул дверь, которая подалась с легким скрипом, открыв глазам ступени, сбегавшие вниз.

Он не пригласил меня с собой, но и не гнал. Поэтому я тоже стал спускаться на небольшом расстоянии за ним. Он шел, словно его вел кто‐то, и все бормотал:

— Очистить… Прочь… Прочь.

Среди всех саркофагов один был из такого же мрамора, цветом почти как зеленоватый нефрит. Крышка на нем была ладони в две толщиной и, видимо, тяжелая. И аккурат под эту крышку ксендз загнал острый с одного конца, будто заточенный, лом.

— Вот тебе и рычаг.

— Разобьете.

— Ничего. Это не жизнь человеческую разбить. Помогите.

Мы налегли изо всей силы. Наконец крышка поддалась и отодвинулась сантиметров на тридцать – сорок.

Я все еще не понимал, что он собирается делать.

— Еще. Еще. Жаль, что не расколошматил хотя бы мраморную рожу.

Свет из четырех небольших окошек, которые наискосок, сверху вниз, размещались в подземелье, падал на его суровое, внезапно словно подсохшее лицо.