Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 178 – Владимир Короткевич

— Плевал я на это, – процедил я.

— И я. Как вспомню тех «стражей» – плакать мне хочется. Стоило ли их самих все то, что они стерегли?

— А что в новом замурованном тайнике?

— Не знаю. Наверное, награбленное командой Розенберга (опять же ценности, картины и все такое). И, видимо, то, что последний Ольшанский вместе с немцами тогда зарыл и не вернулся.

— Так, может, и бумаги его там? – спросил ксендз.

— Может, и там. И, конечно, архив.

— Ну, этим будем заниматься не мы, – сказал я. – И, возможно, даже не Щука.

Ксендз гибко, словно в его теле не оставалось ни одной косточки, поднялся.

— Прощайте, – сказал он. – Ты завтра едешь, Космич?

— Наверное, да.

— А вы, Станислава?

— Ну, мне еще здесь работать и работать.

— Да-а… То не теряйте друг друга. Утерянного не найдешь. Кто уж кто, а я знаю. А с вами до завтра, Антон.

И, обходя костел, медленно пошел в сторону плебании. Страшно одинокий на этом пустынном костельном дворе.

— Мы не будем терять друг друга? – спросила Стася.

— Не будем, если ты уж так… Действительно, легче всего – потерять.

Мы не смотрели ни в сторону костела, ни в сторону замковых насаждений. Мы смотрели на юг, где возвышались один за другим – и все выше и выше – зеленые, солнечные, как сама жизнь, пригорки.

Не думаю, чтобы когда‐ни-будь еще милицию из Ольшан провожали таким скопом и таким ликованием. Разве что тогда, когда была разгромлена после войны банда Бовбеля, а сам он, как считали, погиб.

Дорого обошлась потом людям эта «гибель». Но кто мог видеть в скромном Гончаренке того негодяя! Щука был одним из немногих, кто выскользнул из его когтей, да и то не видел «грозу округи» в глаза.

Теперь вся наша «компания» стояла возле нашего «рафика» и обменивалась последними интересными замечаниями насчет недавнего и давнего общего прошлого. Археологи в полном составе, трезвый, как стеклышко, Вечерка, Мультан со своими ребятами. Этот, как всегда, болтал что‐то благодарным слушателям.

— Так я и говорю: Кундаль мой наловчился, будь ему здоровье, рыбу ловить. И домой носит.

— Э-э, дед, – дергал его Стах, – знаем мы, как он ловит. Ты уж не фались.

— А как? Как?

— С куканов у всех соседских рыбаков снимает, – утверждал беспощадный Стах.

— Ну, скажешь. Может, и Василько – свидетель?

— Та-а. Он и яйца крадет. Но я же ничего никому не говорю.

А Вечерка трепался о своем:

— Моего соседа при немцах староста очень часто на порку посылал. За бабу мстил. Так сосед нашил себе на задницу, на портки изнутри, овчинную заплату. Порток не снимали, потому как сравнение не в пользу старосты было.

— Ой, Чесевич, брешешь, – хохочет Шаблыка.

— Правду говорю. Но однажды прознали, так портки приказали снять – здесь уж и заплата не помогла… Потом он старосту того застрелил.

Хохочут Щука и ксендз.

— Так и меня подозревал? – У Жиховича на глазах слезы от смеха. – А почему не следил?

— А он, – кивок в мою сторону, – и собирался. «Проследить бы, думает, за ним». И тут же сам себе и ответил: – Как?

— Просле-едишь. Ну, вышел ксендз, вошел – это проследишь. А вот кто к ксендзу пошел? Ты ведь на костельном погосте станешь, а не ляжешь под его дверью. Как Ас.

— Ну, Холмс. И подумать только, что я тогда над колодцем спас ему жизнь. И, честно говоря, – это самое худое дело, какое я когда‐нибудь в жизни сделал.